Золушка для короля фехтования

Марк прибавил темп. Палка трещала на каждом блоке. Хотелось отступить и перевести дух, но скамейка с его курткой оставалась сбоку. Я уходила с линии удара, пробовала подвести его к ней. Он не давал — переставлял ноги раньше, чем я успевала обойти.

Через две минуты он загнал меня к стене. Спина упёрлась в холодную штукатурку. Марк навис надо мной, его лицо было близко, дыхание учащенным. Одна рука прижала мою тренировочную палку к стене, вторая схватила меня за запястье, сжимая пальцы как клещи.

— Ты всё ещё думаешь, что можешь меня обыграть? — прошептал он, и его губы почти касались моего уха. Запах табака и кожи окутал меня, вызывая головокружительный микс страха и странного, запретного возбуждения. — Ты моя ошибка, Ася. И я исправлю тебя.

Марк сжал запястье, и пальцы на палке начали разжиматься. Он смотрел мне в глаза — ждал, когда попрошу отпустить. Я дёрнула руку раз, другой. Бесполезно. Его предплечье было у самого моего рта. Устав я в ту секунду вспомнила только для того, чтобы послать его куда подальше.

Я рванулась головой вперед. Не удар, а укус. Мои зубы сомкнулись на его запястье, там, где кожа была тонкой и не защищенной перчаткой.

Марк зарычал от боли и неожиданности. Его хватка ослабла. Я вырвалась, толкнув его плечом в грудь, и отпрыгнула назад, тяжело дыша. На его руке выступили капли крови. Моя губа тоже болела, вкус железа разлился во рту.

Мы остановились. Я отступила ещё на шаг, проверяя, крепко ли держу палку. Марк осматривал укус. Мне тоже хотелось вытереть губу, но для этого придётся освободить руку, а он ещё не сказал, что бой закончен.

— Неэтично! — раздался визгливый голос от входа. Лиза вошла в зал, наблюдая за боем из-за стеклянной перегородки. — Капитан Северов, она напала на вас! Это нарушение устава! Дисквалификация! Немедленно!

Марк оттянул край перчатки. На запястье проступили два красных следа. Он посмотрел на них, потом на меня. Я ждала, что отдаст приказ Лизе или вызовет охрану. Пока молчал.

Лиза подошла к нему. При мне она уже говорила про дисквалификацию, теперь осталось добиться, чтобы капитан повторил. Я увидела, как она заглядывает ему в лицо. Он смотрел совсем не на неё.

Но я чувствовала запах. Тот самый запах машинного масла, который остался на моих руках после подвала. Он был повсюду. Слишком сильный для тренировочного зала. Я посмотрела вниз. На полу, прямо перед моими ногами, была свежая масляная лужа. Из приоткрытой сумки Лизы торчало горлышко бутылочки; с него упала ещё одна капля. Она ждала, что я поскользнусь в момент решающего удара. Что я буду выглядеть комично и нелепо.

Видеть ловушки.

Я не побежала к нему. Я не стала ждать приглашения к бою. Я сделала шаг назад, перепрыгивая через масляную лужу, и в тот же момент совершила стремительный выпад, используя импульс прыжка.

Моя тренировочная палка описала дугу. Не в тело. Не в ногу. В лицо.

Палка выбила маску, которую Марк поднял с пола свободной рукой, собираясь продолжить бой. Металлическая сетка звякнула, маска отлетела в сторону с глухим стуком.

Зал замолк. Абсолютно, мертвенно тихо.

Пока он смотрел на упавшую маску, я метнулась к скамейке и хлопнула ладонью по его куртке. — Условие выполнено, Северов. Над Марковой бровью белел шрам; я принимала его за складку от сетки. Он сжал челюсти. Вот теперь видно, как устал. Я держала ладонь на его куртке — заработала. А жалость некстати: он только что прижимал меня к стене.

Лиза замолчала. Её предложение снять меня с тренировок повисло без ответа. Я держала палку перед собой, пока Марк снова осматривал запястье. Только теперь заметила, как сильно дрожат ноги: три минуты ещё не кончились?

Марк медленно поднял руку и потер укус на запястье. Затем он посмотрел на маску на полу. Он не рассмеялся. Не закричал.

Он подошел к маске, поднял её и аккуратно положил на скамейку. Затем повернулся ко мне.

— Ты научилась видеть ловушки, — сказал он тихо, и его голос звучал странно, хрипло. — Но ты всё ещё дерёшься как собака, а не как волк. Собака защищает хозяина. Волк убивает еду.

Он сделал шаг ко мне. Я не отступила. Сердце билось так громко, что заглушало шум в ушах. Он остановился в сантиметре от меня. Я чувствовала тепло его тела.

Марк протянул руку и снял со стойки свой личный клинок. Запасной, из элитной стали, с деревянной рукоятью. Треснувшую рапиру с кожаной обмоткой он больше не выносил на тренировку. Он взял его за клинок возле гарды и протянул мне рукоятью вперед.

— Бери.

Я сжала новую рукоять. Сразу стало понятно, насколько неудобной была та, что мне выдали на складе. Эта ложилась в перчатку, не тянула кисть вниз. Я чуть качнула клинок — гарда не дребезжала.

Лиза следила за моей рукой. Сам капитан доверил мне оружие, теперь ей придётся придумывать другую причину, почему я опасна. Я не отпустила рукоять, хотя Марк уже убрал пальцы.

Марк чуть улыбнулся. Я проверила хват на новой рукояти: непривычно, зато ничего не дребезжало у гарды. Можно драться. По-настоящему, без мысли, что следующим ударом сломаю ещё одну витрину. Лиза не отрывала глаз от шпаги. Ей хотелось вернуть её капитану — я это желание очень хорошо понимала. Мне хотелось оставить.

Северов смотрел на оружие у меня в руке так, будто вместе с ним выдал мне расписание на всю жизнь. А я примеряла вес. Вот за этим я пришла. Чтобы однажды он перестал подходить вплотную с уверенностью, что мне нечем ответить. Пока не стала говорить об этом вслух.

Глава 5

Утром я принесла в зал капитанский клинок, обёрнутый полотенцем. Всё боялась, что кто-нибудь возьмёт сумку и заглянет внутрь. Вчера Марк отдал его при Лизе. Сегодня мог сказать, что я неправильно поняла, — с ним это вполне возможно.

В общем зале построились двадцать человек. Тренер Волков обходил круг, поправлял стойки. Передо мной остановился ненадолго: увидел хват, прошёл дальше. Я не успела спросить, к кому сегодня встать в пару. Лиза заговорила раньше.

Лиза Громовская поправила прядь волос, идеально уложенных даже после разминки. Она не смотрела на меня напрямую. Её голос прозвучал звонко, чисто и отравленно: — Иван Сергеевич, можно вопрос? Техника Ветровой... она нестабильна. После вчерашнего инцидента с клинком я боюсь за безопасность партнёров. Если её руки дрожат при контакте, это риск травмы для всех нас. Может, стоит перевести её в режим индивидуальных занятий? Без парных спаррингов. До выяснения обстоятельств.

Подруги Лизы прыснули у меня за спиной. Я обернулась бы, если бы не тренер: он смотрел то на неё, то на мой клинок. Я открыла рот. Рука у меня дрожит от работы, а не потому, что я опасна! Тренер уже видел это? Или ему удобнее было услышать Лизу? Он молчал. Я ждала, чувствуя, как всё сильнее впивается в плечо лямка сумки.

Но Марк Северов, стоявший у стены в тени колонны, сделал шаг вперед. Он не защищал меня. Он даже не посмотрел на Лизу. Его серые глаза были прикованы ко мне, холодные, как лезвие бритвы. — Слабые звенья рвут цепь, — произнес он тихо, но каждое слово упало в тишину, как камень в воду. — Ася Ветрова выбывает из общей группы до конца недели. Коридоры свободны. Зал №3 открыт только по разрешению. Остальные — работаем.

Я даже не сразу пошла к двери. Посмотрела на сумку: внутри лежал клинок, который Марк сам дал мне вчера. Хороший, исправный. Значит, доверить оружие можно, а поставить в пару — нельзя? Хотелось спросить при всех. Хотелось швырнуть сумку к его ногам. Вместо этого я подтянула лямку, готовясь выйти. Лиза получит только мою спину.

Когда выходила, слышала за спиной шёпот. Лиза даже не понизила голос. Я не обернулась: знаю её улыбку, ещё раз смотреть на неё незачем.

В коридоре, где гулял сквозняк и пахло пылью со старых ковров, меня настиг Тимур Кайрат. Он бежал за мной, его лицо выражало искреннее беспокойство. — Ася! Постой. Это... это временная мера. Ты можешь переждать неделю. Просто не трогай никого, будь незаметной. Лиза успокоится, когда увидит, что ты не представляешь угрозы. Тебе нужно просто... переждать шторм.

Если неделю сидеть тихо, Лиза придумает, за что выгнать меня на восьмой день. Тимур этого не понимал? Или понимал, но не знал, что ещё предложить? Он догнал меня у поворота, загородил дорогу плечом. Я обошла его. Сейчас любой совет звучал как разрешение другим продолжать. — Не смей говорить мне, как выживать, Тимур, — бросила я резко, не останавливаясь. — Твой совет полезен для тех, кто хочет остаться пешкой. Я играю другую игру.

Он отступил назад, словно получив оплеуху. Он остановился у окна. Я шагнула дальше, всё ещё слыша это «переждать». Ему легко говорить: в его сумке лежит собственная форма, а не капитанская милость.

Зал №3 встретил меня темнотой и запахом сырости. Дверь в соседний подсобный кабинет была закрыта на замок. Камер здесь не было — Марк упомянул это вчера. Пустота давила на уши. Я скинула куртку, осталась в тонкой футболке. Холод проникал сквозь ткань, заставляя мышцы напрягаться.

В пустом зале наконец можно было двигаться без чужих смешков. Я подтянула к себе мешок, проверила крюк и вынула шпагу. Полотенце, которым обернула клинок, положила на скамейку. Папа увидел бы, что я собираюсь делать, и велел бы сначала размяться. Я и размялась — резко, сердито, до боли в плечах.

Выпад в середину мешка. Ещё один, выше. От каждого попадания сыпался песок, я следила, чтобы острие не застряло в ткани. В общем зале меня не хотят — здесь никто не отодвигается. Можно повторять до тех пор, пока сама не скажу «хватит».

Шаги услышала после того, как мешок перестал качаться. Марк стоял возле стены, смотрел на мою стойку. Я ещё держала шпагу поднятой. Хотелось спросить, давно ли наблюдает, но он начал оценивать сам: — Твоя стойка выглядит отчаянной. И некрасивой. Ты махаешь шпагой, как дровосек топором. Где изящество? Где контроль? Ты просто злишься, Ася. А злость делает тебя предсказуемой.

Я остановилась, вытерла висок плечом. Пот всё равно щипал глаза. Назвать меня некрасивой он успел. Теперь пусть ответит, зачем пришёл смотреть. — Если я некрасивая, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза, — то почему ты до сих пор здесь? Почему ты не ушел к своим «элегантным» партнерам?

Он открыл рот. Я ждала ответа, а не следующей оценки моей стойки. Если всё так плохо, зачем пришёл? Нога сама сдвинулась назад, привычно готовясь уступить ему место. Я вернула её. Хватит. Здесь даже зрителей нет, можно хотя бы договорить.

Не отвечая, Марк натянул маску, схватил вторую шпагу со стойки и атаковал. Без предупреждения. Без команды «начали». Кончик клинка рассек воздух в сантиметре от моего лица. Я инстинктивно подняла защиту, блокируя удар. Металлический скрежет пронзил тишину. — Выживание, — пробормотал он, нанося новый выпад. — Читай намерения врага мгновенно. Если будешь думать о красоте, ты умрешь через секунду.

Я отступала, пока пятка не коснулась края мата возле стены. Марк шёл следом, не давал повернуть. Его клинок слышался раньше, чем я замечала замах. Нужно было выйти сбоку, иначе он снова удержит меня возле штукатурки.

Я приняла вызов. Перестала отступать. В момент, когда его клинок шел вниз, я сделала резкий полуоборот, используя его же импульс против него. Свободной рукой я задела бок маски. Незатянутый ремень соскользнул, сетка съехала, открывая левую сторону лица.

При боковом свете старый шрам над бровью оказался длиннее: он уходил к виску. Старый, бледный, но отчетливо видимый след глубокого пореза. Не случайность. Я вчера видела только его верхний край.

Марк потянулся к съехавшей маске возле виска. Сделал это резко, будто я залезла туда нарочно. Вот почему у него так изменился взгляд: не из-за проигранного обмена. Из-за того, куда я посмотрела. Я уже видела этот шрам, но сейчас он прочитал мой взгляд иначе. Опустила шпагу — ещё удар, и перемирия не будет.

Я держала оружие у бедра и ждала, пока он поправит маску. Если спросить сейчас, он взорвётся. Если сделать вид, будто ничего не заметила, тоже поймёт. Мне хотелось узнать, кто его порезал. И совсем не хотелось снова платить за простой вопрос болью в запястье.

Подняла маску и подала ему. Шпагу держала в другой руке, у бедра, чтобы не выглядеть готовой ударить. Он взял сетку, а я протянула освободившуюся ладонь. Можно хоть сейчас закончить без угроз?

Марк смотрел на мою руку, затем на мое лицо. Медленно, почти неуверенно, он протянул свою. Я коснулась его пальцев. Кожа была горячей, несмотря на холод зала. Он не отпускал. Наоборот, сжал мою руку чуть крепче, притягивая меня ближе.

Наклонившись так, что наши губы разделяли считанные миллиметры, он прошептал, и его дыхание обожгло мою кожу: — Теперь мы квиты. Но если начнёшь расспрашивать про этот шрам... я сотру тебя в порошок.

— Тогда не рассказывай, — выдохнула я. — И руку отпусти.

Он посмотрел на наши пальцы, будто только сейчас заметил, что держит меня.

Четыре утра. Коридор общежития «Гриффона» пахнет дезинфектантом из кладовой. Я сижу на холодном линолеуме, пытаясь взломать замок кладовой шпилькой. Пальцы уже не гнутся. Я согреваю их дыханием и опять вставляю шпильку. Охранник мог бы открыть дверь своим ключом. Смотрю на связку у него на ремне — он это замечает и прикрывает её курткой.

Игорь Петрович стоит у двери в конце коридора. В который раз смотрит на часы. Будто это я заставляю его ждать до шести, а не он меня. Ключи висят у него на ремне. Мне же ещё два часа ждать, если поверить новому приказу. Я протискиваю шпильку глубже и слушаю, заденет ли она язычок замка. — Смена начинается в шесть, Ася, — бормочет он, даже не поворачивая головы. — Приказ ректора. Не раньше. Вчера мне велели прийти к четырём. Лиза стояла рядом, когда выдавали расписание. Наверняка сейчас спит. А я к шести уже буду еле держаться на ногах. Шпилька гнется. Хруст. Металлический осколок режет большой палец. Кровь капает на белый пол. Боль вспыхивает ярко, но она лучше холода. Лучше ожидания. Я прижимаю порез чистым краем носового платка и встаю. Мне нужно войти. Любым способом. Но пока дверь не открылась, я просто жду, глядя прямо в глаза охраннику. Он отводит взгляд первым. Ключи у него, дверь закрыта, а я всё-таки заставила его посмотреть в пол. Жаль, этим взглядом не откроешь кладовую. Сажусь обратно на линолеум и берегу порезанный палец.

Глава 6

В зале №1 нужно мыть полы вручную. Лиза сказала, что роботы не справляются с «зонами риска». Я смотрю на гладкий кафель. Наверное, рискуют, что у стипендиатки останется свободное время. Наливаю воду и размешиваю раствор.

Желудок сводит судорогой. Со вчера я ела только сухарь. Голова кружится так, что стены плывут перед глазами. Каждый удар тряпкой по кафелю отдается эхом в висках. Руки горят от химии, кожа трескается. Поставлю ведро — нужно снова наклониться. Отожму тряпку — начинает щипать порез. Считаю плитки до дальней стены. Если смотреть на весь зал сразу, никогда не закончу.

Слышу каблуки. Лиза идёт в тренировочном костюме, к нему почему-то подобрала шпильки. Отец бы спросил, как она собирается делать выпады. Она проходит мимо меня, смотрит вперёд. Не заметить ведро посреди зала трудно, но пытается. Её правый каблучок-шпилька въезжает прямо в свежую лужу мыльной воды, которую я только что растерла. На белых брюках остаются капли. Лиза смотрит на них, потом на меня. Я не убираю тряпку: она сама сюда наступила. — Ты оставила след, — говорит она сладко. — Как всегда, грязная. Она делает шаг назад, наступая еще глубже, размазывая мою работу по полу. В зале тихо. Другие студенты-фехтовальщики замирают у станков, ожидая слез или крика. У станка парень подтолкнул локтем соседа: сейчас начнётся. Я узнала его. Вчера он просил дать списать историю оружия. Отлично, завтра будет учить сам. Но я не плачу. Я не кричу. Я молча опускаю ведро. Беру новую тряпку. И начинаю тереть то место, где прошла Лиза. С удвоенной силой. Пена сереет под её каблуком. Лиза двигает ногой, пытаясь помешать, а я прохожусь тряпкой рядом. Каждый раз рядом. Она хочет, чтобы я задела её — не дождётся. От нажима щиплет порез. Я разгибаю палец, переношу ткань в ладони и снова провожу по полу. Лиза ждёт реакции. Ей нужен скандал, чтобы оправдать дальнейшее унижение. Выкручиваю тряпку над ведром. Смотрю, как туда стекает грязная вода, и вижу краем глаза: Лиза всё ещё стоит. Придётся ей стоять, пока я здесь закончу. Она фыркает, развертывается и уходит, хлопнув дверью. Но я вижу, как её пальцы побелели, сжимая сумку. Я не сломалась. Пол опять чистый. Ей придётся придумать что-нибудь ещё.

Когда остаётся домыть совсем немного, подходит Дима Волков. Из резерва, Лизин приятель. Не для помощи, конечно. В его руках связка клинков. Он небрежно бросает их на мокрый пол. Я вздрагиваю от звона. Один клинок скользнул остриём по кафелю — теперь придётся проверить наконечник. — Подними, — командует он. — И почисти. Тренировка через час. Если хоть один клинок будет ржавым, ты вылетаешь из академии. Навсегда. Это нарушение протокола безопасности. Оружие не должно касаться пола во время смены. Но кто слушает прислугу? Дима даже ногу вперёд поставил, ожидая, когда я нагнусь. Под его кроссовком лежит край клинка. Ещё качнётся на пятке — погнёт. Я смотрю на клинки. Потом на Диму. Его лицо перекошено от самодовольства. Медленно, стараясь не расплескать воду из ведра, я беру один из клинков. Он скользкий, тяжелый. Я опираю гарду о край скамейки, доставая из кармана своей футболки кусок сухой ткани (единственное, что осталось чистым). Я аккуратно протираю лезвие, движениями, которые мне показал отец. Медленно. С уважением к оружию, которого не было у этого человека. Когда я возвращаю клинок Диме, он берет его двумя пальцами, будто боится испачкаться. — В следующий раз держите оружие крепче, господин балласт, — говорю я ровным голосом. Дима сжимает свободную руку. Шпага уже у него. Я не двигаюсь. За его спиной кто-то подошёл, и он сразу посмотрел туда. Вот и хорошо. Хоть сейчас ему придётся вспомнить, что на нас смотрят. Он разворачивается и уходит, ничего не сказав. Я глянула на оставшиеся шпаги. Их всё равно собирать мне. Зато Димин приятель больше не смеялся. Прикусил губу, смотрит вслед Волкову и прячет улыбку. За это маленькое удовольствие я даже поднять оружие готова.

В столовой выбираю стол у стены. На него обычно не садятся. Так хотя бы можно доесть, не уступая места Лизиной свите. Я достала из кармана куртки засохший сухарь, найденный утром. Он крошится в руках. Тимур Кайрат проскальзывает между столами. Он бледный, его очки съехали на нос. В руке он сжимает бутерброд с сыром и ветчиной. Запах жира бьет мне в ноздри сильнее любого оскорбления. — Ася... — шепчет он, подходя ближе. — Возьми. Тебе нужно есть. Он протягивает еду и смотрит мимо моего плеча. Что там, капитан? Обернуться бы, только бутерброд тогда исчезнет раньше, чем возьму. Тимур держит его всё ближе, но пальцы дрожат. Лиза Громовская сидит напротив, за длинным столом королей. Она видит всё. — Тимур, — её голос звенит, как фарфор. — Убери это немедленно. Грязные руки стипендиатки могут заразить элиту болезнями. Мы не хотим эпидемии в нашем сообществе. По её сигналу опять смеются. Парень у соседнего стола даже ещё не понял, над чем, но уже хохочет. Тимур вздрагивает. Он смотрит на меня, полный вины и страха. Потом быстро прячет бутерброд обратно в карман и исчезает. Я остаюсь одна. Бутерброд ушёл вместе с Тимуром. Я слежу за ним глазами, потом смотрю на сухарь. Крошки уже на столе. Собираю их пальцем: ещё чего, оставлять им даже это. Я спокойно надкусываю сухой жесткий хлеб. Смотрю прямо на Лизу. Через весь зал. Через их смех. Через их презрение. Она перестаёт улыбаться. Хлеб царапает нёбо. Хочется воды, а лучше — бутерброда, который Тимур унёс. Но вставать под её взглядом не буду. Дожую здесь. Я не отвожу глаз до тех пор, пока она не отвернется первой.