Хроники Пятого Времени

— И вы прибыли сюда, — медленно произнесла Нора, переваривая услышанное с той скоростью, на которую был способен её ум, — чтобы предотвратить это. Каким образом? Убить меня? Стереть мои работы? Убедить прабабушку сжечь рукописи, чтобы я никогда не занялась наукой?

Харрингтон покачал головой, и в его глазах появилось что-то похожее на сожаление — или на очень хорошо сыгранное сожаление, она не могла разобрать.

— Я прибыл, — сказал он, — чтобы предложить вам выбор. Вы можете вернуться домой, в свой Оксфорд, в свою лабораторию, и продолжить свои исследования — но с одним условием: вы никогда не должны доводить их до практического применения. Ни вы, ни ваши последователи. Вы можете знать, что время поддаётся изменению, но не можете это знание использовать. И тогда, — он развёл руками, точно фокусник, показывающий пустой цилиндр, — будущее останется целым. Ваше будущее. Моё будущее. Будущее всех.

— А если я откажусь? — спросила Нора, и голос её прозвучал очень тихо, но очень отчётливо.

— Тогда, — Харрингтон щёлкнул крышкой часов, и звук получился резким, точно выстрел, — я буду вынужден принять меры. И поверьте мне, мисс Вейл, эти меры не доставят мне удовольствия. Я не злодей, каким вы меня, вероятно, уже нарисовали в своём воображении. Я просто человек, который пытается спасти то, что ещё можно спасти. И, к сожалению, иногда для этого приходится жертвовать теми, кто этого не заслуживает.

Макс, всё это время молчавший, наконец сделал шаг вперёд и встал рядом с Норой — не перед ней, защищая, а именно рядом, плечом к плечу, — и в этом жесте было столько спокойной, непоказной решимости, что Нора почувствовала, как у неё перехватило горло.

— Позвольте мне кое-что уточнить, — сказал он, и голос его звучал вежливо, почти бесстрастно, но Нора знала его достаточно хорошо, чтобы услышать под этим слоем холодную, тщательно сдерживаемую ярость. — Вы утверждаете, что прибыли из будущего, которое разрушено работами мисс Вейл. Но вы также утверждаете, что прибыли, чтобы предотвратить это разрушение. Однако, насколько я понимаю, вы уже вмешались — вы убедили миссис Вейл сжечь её рукописи, вы ждали нашего прибытия, вы подготовили для нас... — он сделал паузу, подбирая слово, — сценарий. Разве это не означает, что вы уже изменили прошлое? И разве не логично предположить, что ваше вмешательство — а не наше — является настоящей причиной того, что должно случиться?

Харрингтон смотрел на него несколько секунд, и в его светлых глазах что-то мелькнуло — раздражение? уважение? — прежде чем он снова улыбнулся своей безупречной улыбкой.

— Вы очень проницательны, мистер Крамер, — сказал он, — и вы абсолютно правы. Я уже изменил прошлое. Но я сделал это, чтобы предотвратить большее зло. Это называется «меньшее из двух зол», и, полагаю, вы, как учёный, должны понимать эту концепцию.

— Я понимаю эту концепцию, — отозвался Макс, и голос его стал ещё тише, ещё вежливее, и от этого — ещё опаснее, — но я также понимаю, что «меньшее из двух зол» — это всегда выбор того, кто стоит у власти. И, простите мне мою прямоту, но я не вижу никаких доказательств того, что вы стоите у власти законно. Вы прибыли сюда, назвались именем, которого никто не проверял, рассказали историю, которую невозможно подтвердить, и требуете от нас отказа от всего, ради чего мы работали. Это не «меньшее из двух зол», мистер Харрингтон. Это шантаж.

Наступила тишина — такая густая, что её можно было резать ножом. Маргарет, стоявшая чуть поодаль, переводила взгляд с одного на другого, и лицо у неё было задумчивым, точно она взвешивала что-то, известное только ей одной. Харрингтон смотрел на Макса с тем выражением, с каким человек смотрит на неожиданно умного противника, — и в этом выражении было что-то, от чего у Норы по спине пробежал холодок.

— Что ж, — сказал он наконец, и голос его утратил часть своей вкрадчивости, став жёстче, суше, — я вижу, что мы не найдём общего языка сегодня. Это... прискорбно. Но я не собираюсь вас принуждать. Пока. — Он повернулся к Маргарет и отвесил ей лёгкий поклон, от которого у Норы свело скулы. — Миссис Вейл, благодарю вас за гостеприимство. Надеюсь, вы обдумаете моё предложение. И вы, мисс Вейл, — он снова посмотрел на Нору, и в его глазах было что-то, от чего ей захотелось отшатнуться, — тоже. У вас есть три дня. Через три дня я вернусь, и тогда мы поговорим... более предметно.

Он сел на лошадь с той же неторопливой элегантностью, с какой и слез, и уехал — не оборачиваясь, не торопясь, точно был абсолютно уверен в том, что его не станут преследовать. И только когда стук копыт стих в отдалении, Нора поняла, что всё это время стояла, сжав кулаки так, что ногти оставили на ладонях глубокие следы.

— Он лжёт, — сказала она, и голос её дрожал — не от страха, а от ярости, — я не знаю, в чём именно, но он лжёт. Может быть, не во всём, но в главном. Люди, которые говорят правду, не назначают трёхдневных сроков.

Маргарет подошла к ней, и в её движениях была та же собранность, что и раньше, но теперь к ней прибавилось что-то ещё — решимость, от которой у Норы внутри что-то отозвалось, точно она услышала эхо собственной крови.

— Я знаю, — сказала Маргарет тихо, — я знала это с самого начала. Но я сожгла рукописи не потому, что поверила ему. Я сожгла их потому, что он дал мне доказательство. — Она помолчала, глядя куда-то вдаль, поверх плеча Норы, точно видела что-то, чего не видела она. — Он показал мне газету из две тысячи сорок первого года. Заголовок: «Оксфорд уничтожен в результате эксперимента по изменению времени». И под заголовком — фотография. Женщина, очень похожая на тебя, стоящая в руинах. Я не знала, правда ли это. Я до сих пор не знаю. Но я не могла рисковать. Не могла рисковать тобой.

Нора смотрела на неё, и в горле у неё стоял комок, который она не могла ни проглотить, ни вытолкнуть.

— А теперь? — спросила она. — Теперь вы верите ему?

Маргарет покачала головой — медленно, задумчиво.

— Теперь я верю тебе, — сказала она, — потому что ты стоишь здесь, живая, настоящая, и потому что ты смотришь на меня его глазами — глазами человека, который не боится задавать вопросы. И потому что, — она улыбнулась, и улыбка у неё была такая же, как у Норы, — если бы ты была опасна, ты бы не стала тратить время на разговоры. Ты бы уже что-нибудь сломала.

Нора невольно фыркнула — коротко, неожиданно даже для себя, — и в этот момент Макс, стоявший чуть поодаль, тихо кашлянул.

— Прошу прощения, что прерываю столь трогательную семейную сцену, — сказал он, и в голосе его снова звучал привычный сарказм, хотя Нора заметила, что руки у него всё ещё слегка дрожат, — но у нас, кажется, есть проблема посерьёзнее, чем мистер Харрингтон и его трёхдневный ультиматум. А именно: мы не знаем, как вернуться домой. Мы не знаем, где находится точка возврата. И, что самое неприятное, — он посмотрел на Нору с той прямотой, которая всегда означала, что он говорит серьёзно, — мы не знаем, действительно ли то, что он сказал, — ложь. Потому что, если он не лжёт, если будущее действительно разрушено нашими работами, то мы, возможно, не должны возвращаться. Мы, возможно, должны остаться здесь и сделать всё, чтобы этого не случилось.

Нора молчала, чувствуя, как внутри неё борются два противоположных желания: вернуться домой, в свою лабораторию, к своей жизни, к своим исследованиям — и остаться здесь, в этом чужом, жарком, пряном мире, чтобы разобраться, чтобы понять, чтобы найти правду, которую от неё скрывают. И где-то на периферии этого внутреннего спора билась ещё одна мысль, смутная и тревожная: если они останутся, то рано или поздно им придётся иметь дело с людьми. С другими людьми. С теми, кто живёт здесь, в этом времени, и кто, возможно, уже знает о них больше, чем они сами.

— Для начала, — сказала она наконец, и голос её звучал твёрдо, — нам нужно найти точку возврата. Если Харрингтон смог сюда попасть, значит, есть способ вернуться. И, судя по тому, что он не боится оставлять нас здесь на три дня, он уверен, что мы не найдём его сами. Значит, нам нужно найти кого-то, кто знает больше, чем мы. Кого-то, кто, возможно, уже сталкивался с такими, как мы.

Маргарет, всё это время слушавшая молча, вдруг подняла голову, и в её глазах вспыхнуло что-то — узнавание, догадка, — от чего у Норы внутри всё сжалось в предчувствии.

— Есть один человек, — сказала Маргарет медленно, точно взвешивая каждое слово, — ирландец. Историк. Он приезжал сюда год назад, изучал архивы, расспрашивал о старых семьях. Он был... странным. Говорил о вещах, которых не мог знать. И однажды, когда я спросила его, откуда он, он ответил: «Из места, где время течёт не так, как здесь». Я тогда не придала этому значения. Но теперь... — она посмотрела на Нору с той прямотой, которая передалась ей через поколения, — теперь я думаю, что тебе стоит с ним поговорить. Его зовут Дэниэл ОКоннелл, и, если я не ошибаюсь, он остановился в Порт-оф-Спейне, в гостинице «Королевский герб».

Нора перевела взгляд с прабабушки на Макса, и Макс, встретив её взгляд, медленно кивнул — коротко, едва заметно, но в этом кивке было всё: согласие, поддержка и что-то ещё, что-то, от чего у неё внутри разлилось тепло, которого она не ожидала.

— Тогда, — сказала она, и в её голосе впервые за весь этот долгий, невозможный день прозвучала настоящая, ничем не подкреплённая уверенность, — завтра мы едем в Порт-оф-Спейн. И найдём мистера ОКоннелла. Потому что, если Харрингтон думает, что мы будем сидеть сложа руки и ждать его возвращения, он сильно, очень сильно ошибается.

Глава четвёртая. Порт-оф-Спейн

Дорога до Порт-оф-Спейна заняла почти весь день, и Нора, сидевшая в трясущемся экипаже рядом с Маргарет, которая настояла на том, чтобы поехать с ними, — «не потому, что я тебе не доверяю, а потому, что я знаю эти места лучше, чем ты когда-либо узнаешь», — успела тысячу раз пожалеть о том, что вообще согласилась на эту поездку. Солнце палило нещадно, пыль, поднимавшаяся из-под колёс, забивалась в нос и в горло, а дорога, петлявшая между плантациями сахарного тростника, казалась бесконечной, и всё это время Нора ловила себя на том, что думает о Максе — о том, как он сидит напротив, с закрытыми глазами и выражением человека, который пытается убедить себя, что всё происходящее — просто дурной сон, и о том, что она, кажется, впервые за много лет была рада чьему-то присутствию рядом, даже если это присутствие принадлежало человеку, который ещё вчера бесил её одним своим существованием.

Порт-оф-Спейн встретил их шумом, гамом и той особенной суетой портового города, где смешались сотни языков, сотни запахов и сотни оттенков кожи, и Нора, выбравшись из экипажа, на секунду замерла, оглушённая этим многоголосием, чувствуя, как под ногами качается земля — не от усталости, а от того, что она никак не могла привыкнуть к мысли, что всё это происходит на самом деле. Гостиница «Королевский герб» оказалась трёхэтажным зданием с облупившейся краской и вывеской, на которой лев, державший щит, выглядел так, будто его нарисовал человек, никогда не видевший львов, и Нора, толкнув тяжёлую дверь, сразу же оказалась в полумраке, пахнущем ромом, табаком и старой древесиной.

— Мистер ОКоннелл? — переспросил хозяин, полный мужчина с пышными усами, когда Нора объяснила, кого ищет, и в его глазах появилось что-то — настороженность? любопытство? — от чего она внутренне напряглась. — Да, он здесь. Второй этаж, комната семь. Но, предупреждаю, мисс, он человек... странный. Не то чтобы плохой, нет. Просто странный. Говорит такие вещи, что потом всю ночь думаешь, не послышалось ли.

Нора поблагодарила его и, поднимаясь по скрипучей лестнице, чувствовала, как внутри неё нарастает то самое напряжение, которое всегда предшествовало важным открытиям, — и когда она постучала в дверь комнаты семь, то сделала это громче, чем собиралась.

Дверь открылась почти сразу, и на пороге появился мужчина — высокий, с растрёпанными рыжеватыми волосами и глазами такого пронзительно-синего цвета, что Нора на секунду забыла, зачем пришла. На нём была рубашка с закатанными рукавами, жилет, висевший на одном плече, и выражение человека, которого только что оторвали от очень интересной книги, — и всё это вместе взятое подействовало на Нору так неожиданно, что она, всегда находившая нужные слова, сейчас просто стояла и молчала, чувствуя, как краска приливает к щекам.

— Вы, должно быть, мисс Вейл, — сказал он, и голос у него был низкий, с мягким ирландским выговором, который превращал самые обычные слова в музыку, — я ждал вас раньше. Но, полагаю, дорога из Оксфорда в Тринидад неблизкая.

Нора моргнула, чувствуя, как земля уходит из-под ног во второй раз за этот день.

— Откуда вы знаете, что я из Оксфорда? — спросила она, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. — И откуда вы знаете моё имя?

Он отступил в сторону, жестом приглашая её войти, и Нора, переступив порог, обнаружила, что комната завалена книгами и бумагами — старыми, пожелтевшими, исписанными мелким почерком, — а на столе, среди всего этого хаоса, лежала карта, исчёрканная красными линиями, которые она сразу узнала, потому что сама рисовала такие же в своей лаборатории.

— Меня зовут Дэниэл ОКоннелл, — сказал он, закрывая дверь, — и я знаю о вас больше, чем вы можете себе представить. Но, прежде чем я что-то объясню, позвольте мне задать вам один вопрос. — Он повернулся к ней, и в его синих глазах было что-то такое, от чего у Норы перехватило дыхание. — Когда вы переместились сюда, вы почувствовали привязку? Что-то, что тянуло вас к определённому месту, к определённому человеку? Что-то, что вы не могли объяснить, но что было сильнее вас?

Нора замерла. Она не рассказывала об этом никому — даже Максу, даже Маргарет, — потому что сама не до конца понимала, что это было, но теперь, глядя в эти синие глаза, она вдруг поняла, что не может лгать.

— Да, — сказала она тихо, — я почувствовала. Когда мы оказались здесь, я ощутила... — она запнулась, подбирая слово, — притяжение. Точно кто-то держал меня за нить и тянул в определённую сторону. Я думала, это часть перемещения. Но потом, когда мы ехали сюда, это чувство усилилось. И сейчас... — она обвела взглядом комнату, книги, карту, — сейчас оно сильнее, чем когда-либо.

Дэниэл кивнул, и в его глазах появилось выражение, которое она не смогла расшифровать, — облегчение? печаль? — прежде чем он отвернулся и подошёл к окну, глядя на улицу, где всё ещё кипела жизнь, не подозревающая о том, что в этой маленькой комнате только что рухнула ещё одна стена между прошлым и будущим.

— Я тоже это чувствую, — сказал он, не оборачиваясь, — с того момента, как вы появились в этом времени. Я почувствовал это, когда вы ещё были в Оксфорде, за много месяцев до вашего перемещения. Я знал, что вы придёте. Я ждал вас.

Нора почувствовала, как у неё пересохло во рту, и, опустившись на стул — единственный свободный, потому что остальные были завалены бумагами, — она сжала руки в кулаки, чтобы они не дрожали.

— Объясните, — сказала она, и голос её прозвучал хрипло, — объясните мне всё. Кто вы? Почему вы меня ждали? И почему, ради всего святого, я чувствую, что знаю вас, хотя вижу впервые в жизни?

Дэниэл обернулся, и в его улыбке было столько горечи, что у Норы внутри всё сжалось.

— Потому что вы действительно меня знаете, — сказал он тихо, — только не помните об этом. Мы встречались раньше, мисс Вейл. В другом времени, в другой жизни. И, боюсь, то, что произошло тогда, — это и есть причина, по которой вы сейчас здесь.

Глава пятая. То, что было забыто

Дэниэл опустился на край стола, сдвинув в сторону стопку бумаг, и несколько секунд молчал, глядя на свои руки, точно собираясь с духом перед тем, как произнести что-то, что уже давно не давало ему покоя. За окном кричали торговцы, где-то играла музыка, и весь этот шум большого портового города вдруг показался Норе далёким и нереальным, точно она смотрела на него сквозь толщу воды.

— Вы, вероятно, думаете, что я сумасшедший, — начал он наконец, и в его голосе не было ни тени улыбки, — или что я пытаюсь вас запутать. Но я не сумасшедший, мисс Вейл, и я не пытаюсь вас запутать. Я историк. Точнее, я был историком, пока не обнаружил, что история, которую я изучаю, — не совсем та, которая произошла на самом деле.

— Это я уже поняла, — отозвалась Нора, и голос её прозвучал суше, чем она хотела, — вы знаете обо мне то, чего не должны знать, вы ждали меня в Тринидаде в тысяча девятьсот двенадцатом году, и вы чувствуете то же притяжение, что и я. Я не прошу вас начинать с начала. Я прошу вас объяснить, что это значит.

Дэниэл поднял на неё глаза, и в них было что-то — уважение? благодарность? — от чего ей стало не по себе.

— Хорошо, — сказал он, — тогда я начну с главного. Вы слышали о хрональной нестабильности — это ваша теория, вы её разработали, и именно она привела вас сюда. Но то, что вы, вероятно, не знаете, — это то, что ваша теория была не первой. За сто лет до вас, в тысяча восемьсот двенадцатом году, женщина по имени Мэри Энн Уэстбрук, жившая в Дублине, написала трактат под названием «О природе времени и его отношении к человеческим эмоциям». Она утверждала — и, как выяснилось позже, была права, — что время не является линейной величиной, а представляет собой сеть, узлы которой привязаны к сильным эмоциональным всплескам. Она также утверждала, что человек, обладающий определённым типом нервной системы, может перемещаться между этими узлами, — он сделал паузу и посмотрел на Нору с той прямотой, которая уже начинала её пугать, — и, судя по тому, что вы сейчас здесь, вы — потомок Мэри Энн Уэстбрук. По женской линии. Через вашу прабабушку, Маргарет Вейл, которая, как вы, вероятно, уже знаете, тоже обладала этой способностью, но так и не решилась её использовать.

Нора почувствовала, как пол под ногами снова становится зыбким — в третий раз за этот день, — и ей пришлось схватиться за край стула, чтобы не встать и не начать ходить по комнате, потому что она знала за собой эту привычку: когда она нервничала, она не могла сидеть на месте.

— Значит, — медленно произнесла она, — вы хотите сказать, что моя способность — не случайная мутация, а наследственная черта, которая передавалась в моей семье из поколения в поколение? И что моя прабабушка знала об этом?

— Ваша прабабушка знала, — подтвердил Дэниэл, — но она также знала, что за людьми с такими способностями охотятся. Не Харрингтон — он появился позже, — а другие. Те, кто считал, что перемещение во времени — это не дар, а болезнь, которую нужно лечить. Ваша прабабушка сожгла свои рукописи не только потому, что Харрингтон убедил её в том, что они опасны, но и потому, что она пыталась защитить вас. Она знала, что если кто-то узнает о том, что в вашей семье есть эта черта, то рано или поздно он придёт за вами. И, как видите, — он развёл руками, — он пришёл.

Нора молчала, переваривая услышанное, и в этой тишине было что-то почти осязаемое — точно воздух в комнате стал плотнее, наполнившись именами, датами и связями, которые она только начинала распутывать.

— А вы? — спросила она наконец. — Какое отношение вы ко всему этому имеете? Вы сказали, что мы встречались раньше. Что это значит?

Дэниэл опустил глаза, и на его лице появилось выражение, которое она видела у людей, стоявших на краю важного признания, — смесь страха и решимости.

— Мэри Энн Уэстбрук, — сказал он тихо, — была моей прапрабабушкой. По отцовской линии. Я — потомок той самой женщины, которая написала первый трактат о хрональной нестабильности. И, как и вы, я унаследовал... — он запнулся, подбирая слово, — чувствительность. Я не могу перемещаться во времени, как вы. Но я могу чувствовать узлы. Те места, где время истончается и где возможны переходы. Я чувствовал вас за много месяцев до того, как вы появились здесь. Я знал, что вы придёте, потому что... — он поднял на неё глаза, и в них было столько всего, что у Норы перехватило дыхание, — потому что мы уже встречались. В другом времени. В другой жизни. И тогда всё закончилось... не так, как должно было.

Нора почувствовала, как у неё холодеют пальцы, и, прежде чем она успела задать следующий вопрос, дверь комнаты распахнулась, и на пороге появился Макс — растрёпанный, запыхавшийся, с таким выражением лица, точно он только что пробежал несколько кварталов без остановки.

— Прошу прощения, что прерываю, — сказал он, и голос его звучал резко, почти грубо, но Нора, знавшая его достаточно хорошо, услышала под этим раздражением настоящую тревогу, — но у нас проблема. Я только что видел Харрингтона. Он в Порт-оф-Спейне. И, судя по тому, что он направляется к этой гостинице, он знает, где мы.

Дэниэл поднялся со стола так быстро, что бумаги, лежавшие на нём, разлетелись по полу, и Нора, вскочив следом, почувствовала, как притяжение, о котором она говорила, вдруг усилилось — резко, почти болезненно, — точно кто-то дёрнул за ту самую нить, о которой она пыталась забыть.

— У нас нет времени, — сказал Дэниэл, и голос его стал собранным, жёстким, без следа той мягкости, которая звучала в нём минуту назад, — если Харрингтон здесь, значит, он не собирается ждать три дня. Он собирается забрать вас сейчас. И, если он это сделает, — он посмотрел на Нору с той прямотой, от которой у неё внутри всё сжалось, — вы никогда не вернётесь домой. Ни в Оксфорд, ни в своё время. Он запрёт вас в таком месте, где время течёт иначе, и вы будете жить там, пока не забудете, кто вы и откуда пришли.

Макс, стоявший в дверях, сделал шаг вперёд, и в его движениях была та самая решимость, которую Нора видела в нём в лаборатории, когда он брался за решение задачи, казавшейся неразрешимой.

— Тогда мы уходим, — сказал он, и голос его не допускал возражений, — сейчас. Через чёрный ход. У нас есть преимущество — мы знаем город хуже, чем он, но мы знаем, что он нас ищет. Значит, нам нужно место, где он не станет искать.

Дэниэл кивнул, и в его глазах вспыхнуло что-то — узнавание? уважение? — прежде чем он повернулся к Норе.

— У меня есть убежище, — сказал он, — за городом. Старый дом, который принадлежал моей семье. Там истончение времени настолько сильное, что Харрингтон не сможет вас там найти. Но, чтобы туда добраться, нам нужно пройти через рынок, а рынок в это время дня кишит людьми, которые могут его предупредить.

Нора перевела взгляд с Макса на Дэниэла, и в этот момент, стоя в маленькой комнате, заваленной книгами и картами, с двумя мужчинами, каждый из которых знал о ней что-то, чего она сама не знала, она вдруг отчётливо поняла одну вещь: она больше не может позволить себе быть просто учёным, наблюдателем, человеком, который изучает время со стороны. Теперь она была частью этого времени — и, чтобы выжить, ей придётся действовать.

— Тогда не будем терять времени, — сказала она, и голос её прозвучал твёрдо, почти холодно, — показывайте дорогу, мистер ОКоннелл. И, по