Доверенность на один день

Роман Кубов

Доверенность на один день

Пролог

Двенадцатое сентября, четверг. Двадцать три сорок.

На восемнадцатом этаже «Паруса» ночью светится один кабинет — мой. Уборщица в оранжевом жилете прошла мимо дважды и больше не заходила: она привыкла, что на этом этаже люди есть всегда, просто они не разговаривают.

Я разбирал чужие деньги.

Работа нудная, платят за неё хорошо, и за восемь лет она научила меня одному. Крупные суммы не прячут. Их переписывают. Деньги не уезжают за границу — они переходят из графы «моё» в графу «ничьё» и лежат там спокойно, пока кто-нибудь не догадается прочитать договор не по диагонали.

Клиент был скучный: логистика, лизинг, семьдесят миллионов долга, тридцать одна позиция в реестре. Я шёл по цепочке и зевал. На двадцать второй позиции зевнуть не получилось.

Двадцать вторая позиция называлась «Меридиан-Сервис».

Я искал эту компанию четыре года.

Сначала как аудитор, потом как человек, который ушёл из найма и привык копать в одиночку. Я выкупал выписки из своего кошелька — всего на сорок семь тысяч, я помню эту сумму, потому что платил её частями, по две тысячи, и каждый раз думал, что последняя. Я ездил в область, в районный архив, где картотеку вела женщина, которая путала годы и всё равно нашла мне нужную папку раньше, чем я успел попросить.

Ничего. Четыре года и сорок семь тысяч.

Сначала я искал её как аудитор, потом как человек, который ушёл из найма и привык копать один. Я проверял её по всем базам, к которым у меня был доступ, и по тем, к которым доступа не было. Я спрашивал о ней у людей, которые отвечали мне честно. Я ставил на неё четыре года — не денег, времени.

А она всё это время лежала в выписке по чужому долгу, девятнадцатой или двадцатой строчкой, между складом в Твери и двумя фурами в лизинге.

Я выпрямился. В кабинете было тихо, слышно, как внизу по набережной идёт фура — третья за час, они ходят ночью, днём мост стоит. На экране светилась схема: ателье «Катушка» — две точки, сорок два миллиона — уходило в «Катушка-Плюс», та уходила в закрытый паевой фонд «Меридиан-Сервис», а у фонда был бенефициар, которого в выписке не показывали.

Бенефициара я знал и так.

В графе «основание» висел договор о передаче доли. Я открыл его. Подпись — Мельгунов. Дата — пятое ноября.

Пятое ноября, год за два до этой выписки.

Мельгунов умер третьего ноября, в девятнадцать сорок.

У него был инфаркт на собственной кухне. Он лежал на полу сорок минут, пока соседка не постучала — она пришла за солью и не ушла. Я узнал про эти сорок минут через две недели и с тех пор считаю их всякий раз, когда опаздываю.

Моя должность называется «старший аудитор». На деле я делаю одну вещь: нахожу имущество раньше, чем его успеют поделить. Я его не прячу — я показываю, где оно будет лежать надёжнее. Подписывают другие. За четыре года я не поставил ни одной подписи под документом, который не показал бы любому проверяющему; граница у меня одна, и она эта.

Я помню, как узнал. Я тогда ещё работал в найме, сидел над отчётом по проверке, которая рассыпалась сама, и телефон лежал экраном вниз, потому что я не хотел отвлекаться. Юрий Валерьевич звонил мне дважды в тот день. Я перезвонил на следующее утро — уже не ему.

Он учил меня читать договоры. Это единственное ремесло, которое я у него взял и которым кормлюсь. Он говорил: смотри не на сумму, смотри на дату. Сумму рисуют для налоговой, дату ставят для себя.

Дата была поставлена через два дня после того, как он умер.

Я достал телефон и сфотографировал экран без вспышки. Вспышка на стекле даёт блик, блик съедает половину цифры, а мне нужна была именно цифра. Потом приложил палец к монитору и обвёл дату — старая привычка, она осталась у меня с первой работы: пока палец на бумаге, ты не пропустишь строку.

Потом я дошёл до конца выписки, до самой скучной её части, где перечисляют владельцев.

Ателье принадлежало Варваре Кольцовой.

Тридцать шесть лет. Десять лет работы, две точки, сорок два миллиона, двадцать восемь человек в штате — и всё это записано на человека, у которого я работаю, на его фамилию, через фонд, где расписался мёртвый.

Кольцов разводился с ней. Об этом знал весь восемнадцатый этаж, потому что Филипп Дорохов уже неделю носил по кабинетам папку с пометкой «личное» и никому её не показывал.

Я закрыл выписку.

Четыре года я искал компанию, а нашёл женщину, которую мой работодатель собирался развести так, как он это умеет: быстро, вежливо и до нитки.

Внизу по набережной прошла четвёртая фура.

Я выключил свет, надел куртку и пошёл к лифту, оставив на столе всё, что там лежало: сорок страниц чужой логистики, пустой стакан и выписку, которую я не распечатал и не отправил никуда, кроме своего телефона.

До утра было девять часов. Я знал, что их потрачу.

Глава 1. Клиентка

Тринадцатое сентября, пятница. Девять утра.

Наше бюро помещается на втором этаже бывшего дома быта, и это лучшее помещение, которое мы могли себе позволить: три комнаты, окна во двор, запах кофе и крахмала — из ателье на первом этаже, где гладят. Аренда — девяносто шесть тысяч в месяц. Я знаю эту цифру наизусть и знаю, сколько дней мы протянем, если не возьмём ни одного дела: сорок один.

Вывески у нас нет, только табличка у двери. Клиентки находят нас так, как находят хорошего врача: по чужой рекомендации, после того как всё остальное уже случилось.

В то утро в приёмной пахло капустой.

— Зоя Ильинична, — сказала я. — Опять.

— Опять, — сказала Зоя Ильинична. Она поставила на край моего стола противень и сдёрнула с него полотенце. — Ешьте. Вы с лица спали.

— Я не спала с лица. Я с лица работаю.

— С лица у вас три года одно и то же, — сказала Зоя Ильинична. — Я вас четыре года назад другой видела. Ешьте.

Зое Ильиничне семьдесят один, и она была нашей первой клиенткой: бюро тогда только открылось, — она тогда выиграла комнату в коммуналке и с тех пор считает, что должна нас кормить. Я не спорю: спорить с ней дольше, чем съесть.

Я взяла пирог, потому что в пятницу утром у меня была одна запись в журнале, и запись была пустая.

Ника сунула голову в кабинет.

— Там к вам. Без записи.

— Я никого не жду.

— Она говорит, вы её ждёте, — сказала Ника. — Четыре года.

Я подняла глаза.

Четыре года назад я открыла почту в восемь утра и увидела письмо, адресованное Артуру. Оно начиналось со слов «Артур, я больше не могу ждать». Дальше было две строки про то, что он обещал, и одна — про то, что она устала делить его с работой. Она нажала «ответить всем» по ошибке, и ошибка была такой человеческой, что я до сих пор не знаю, была ли это ошибка.

Я прочитала письмо дважды. Потом открыла свой брачный договор — тот, который сама настояла подписать, — и дошла до третьей страницы, которую не читала ни разу за четыре года. Пункт седьмой. Я помню его наизусть: «имущество, приобретённое в браке, считается собственностью того супруга, на имя которого оно оформлено». Я сама настояла на этом пункте. Он казался мне прогрессивным.

Она стояла в дверях приёмной, в сером пальто, которое я помнила, — тогда оно было ей велико, а теперь сидело как раз. Варвара Кольцова. Тридцать шесть лет. Пять лет замужем за моим бывшим мужем и четыре года с того дня, когда я открыла собственную почту и нашла письмо, которое она мне не отправляла: она отправила его Артуру, а он, по рассеянности или нет, нажал «ответить всем».

— Можно? — спросила Варвара.

— Садитесь, — сказала я.

Она села. Положила на колени сумку, потом переставила её на пол, потому что сумка была тяжёлая и держать её на коленях было неловко.

— Вы меня помните, — сказала она.

— Помню.

— Я думала, вы не откроете.

— Я ещё не решила, — сказала я. — У нас правило: мы берём дела тех, кто слабее. Вы не выглядите слабее.

— А я и не слабее, — сказала Варвара. — Я просто без денег. Это не одно и то же, я проверяла.

Она достала из сумки папку — тонкую, из тех, что продают в канцелярии на углу, за сорок восемь рублей.

— У меня ателье. «Катушка». Две точки, двадцать восемь человек, сорок два миллиона по оценке, которую делали в мае. Десять лет. Я его с нуля собрала, с одной машинки, которую купила на деньги от продажи бабушкиной дачи.

Она рассказывала ровно, без жалоб, и я это отметила: женщина, которая жалеет себя, говорит иначе.

— Пять лет назад я вышла замуж. Через четыре месяца он сказал, что ателье надо переоформить — налоги, проверки, что-то там ещё. Я подписала доверенность его помощнику, Филиппу, на один день: переоформить аренду. Один день.

— Доверенность общая? — сказала я.

— Общая? — переспросила она. — Да. Там было написано «общая».

— И что было дальше?

— Дальше ателье переехало в «Катушку-Плюс». А «Катушка-Плюс» ушла в закрытый паевой фонд «Меридиан-Сервис». Я узнала об этом в июне, когда пришла платить налог за землю, а мне сказали, что земля не моя.

Я открыла папку.

Там было тринадцать листов: выписка, оценка, две копии доверенности, справка о штате и распечатка переписки, где архивный голос дважды объяснял Варваре, что «сведения о бенефициаре не раскрываются».

— Что он предлагает?

— Три с половиной миллиона и квартиру. Тридцать четыре метра, Гавриловка, оценка четыре сто.

— Он предлагает вам восемь процентов от стоимости вашего же дела, — сказала я.

— Он предлагает мне восемь процентов и говорит, что это щедро, — сказала Варвара. — И говорит, что я подписала всё сама.

Она не плакала. Она сидела прямо и держала руки на коленях, и я видела, что они у неё в мелких шрамах — от игл, от ножниц, от десяти лет работы руками.

В приёмной Ника включила чайник. Зоя Ильинична что-то говорила ей про капусту.

Я позвала Асю.

Ася Каримова пришла через минуту, с ноутбуком и без приветствия, потому что приветствия она не тратит.

— Подними «Меридиан-Сервис», — сказала я.

— Уже, — сказала Ася. — Я с утра подняла, когда запись в журнале увидела. Управляющая компания «Вектор-Реестр», бенефициар закрыт, в реестре пайщиков одна строка: «А. А. Кольцов».

Она повернула экран ко мне.

Я смотрела на эту строку и не чувствовала ничего, кроме счёта. Сорок два миллиона. Восемь процентов. Три с половиной. Сорок один день до того, как мы останемся без денег. Сто восемьдесят тысяч ставки и двенадцать процентов от результата: если мы выиграем, это пять миллионов сорок тысяч в бюро, и мы будем платить аренду до весны.

Лиза Островская прошла мимо кабинета с распечаткой и, не останавливаясь, положила её на край стола.

— Это по Зотовой, — сказала она. — Алименты, я посчитала: платит ровно сорок процентов от того, что должен. У меня сорок минут до звонка, я потом зайду.

Она ушла. Через четыре минуты позвонила Соня Гурова и сказала без приветствия:

— Я на выезде, приём перенесли, буду к двенадцати. Срочное есть?

— Пока нет.

— Ещё как срочное, — сказала Соня и отключилась.

Римма Берестова заглянула в кабинет, глянула на экран, глянула на Варвару и сказала мне:

— Ты её ненавидишь.

— Да, — сказала я.

— Это не повод брать дело.

— Это повод взять его и выиграть, — сказала я.

Римма хмыкнула и ушла к себе. Она тридцать лет проработала государственным регистратором, и она единственная в бюро, кто может сказать мне такое в лицо; остальные говорят это про себя.

Я перевела взгляд на Варвару.

— Наши условия. Сто восемьдесят тысяч ставка, двенадцать процентов от результата. Нет результата — нет процента. Мы не обещаем вам победу, мы обещаем работу. И ещё одно: я не буду с вами любезничать. Если вы мне соврёте хоть в одной мелочи, я узнаю, и дело закрою в тот же день.

— У меня есть шестьдесят тысяч, — сказала Варвара. — Машину продала.

— Шестьдесят сейчас, сто двадцать до двадцатого числа. Остальное — из результата.

Она вынула из сумки конверт, тугой, из тех, в которых носят не письма, и положила на стол.

— Он сказал, вы не возьмёте, — сказала она.

— Кто?

— Артур. Он сказал: «Кира не возьмёт, у Киры принцип».

Я положила конверт в ящик стола и сдвинула на край стола стеклянное пресс-папье — подарок Артура, которое держит бумаги ровно двадцать лет и которое я до сих пор не выбросила зачем-то.

Он знал, что она придёт. Он узнал про ателье, женился на нём, выждал полтора года, переписал и теперь женился на чём-нибудь следующем — и всё это время знал, что в один прекрасный день она придёт ко мне, потому что больше ей идти некуда.

— Я беру дело, — сказала я. — И не потому, что вы просите.

Шестьдесят тысяч в ящике, двести четырнадцать на счету. Двести семьдесят четыре. Пятьдесят два дня вместо сорока одного. Я считала это так же, как считала восемь процентов и сорок два миллиона: для того, чтобы не думать о том, что она сидит напротив.

Ника принесла чай. Ася уже печатала запрос в реестр. Римма у себя читала выписку и качала головой.

А я смотрела на строчку «А. А. Кольцов» и считала: сорок два миллиона, восемь процентов, десять лет чужой работы, сорок один день до пустой кассы и тринадцать листов в папке, из которых ровно один был настоящим доказательством.

Глава 2. Человек с той стороны

От двери до стола Артура Кольцова одиннадцать шагов. Я считаю их каждый раз, когда приезжаю на дачу, и каждый раз выходит одиннадцать: кабинет на втором этаже, окно в сад, на столе лампа, блокнот и папка, которую я привёз.

Тринадцатое сентября, пятница, десять вечера. За окном сад, в саду фонари, поставленные так, чтобы свет падал на дорожку, а не на дом. Кольцов любит, чтобы дорожка была светлой.

Филипп Дорохов принёс вторую папку и поставил её рядом с первой, строго параллельно краю стола.

— Артур Аркадьевич просил передать, — сказал он. — Здесь материалы по объекту и справка по управляющей компании. Он просил обратить внимание на третий лист.

— Спасибо, Филипп.

— Он также просил передать, что спустится через десять минут и что вы можете не дожидаться.

— Я подожду.

Дорохов вышел. Он всегда говорит чужими словами и никогда не садится без приглашения; я четыре года наблюдаю, как он это делает, и до сих пор не решил, восхищает меня это или нет.

Я открыл вторую папку.

Первый лист — справка по ателье: две точки, двадцать восемь человек, выручка за восемь месяцев, оценка мая — сорок два миллиона. Второй — выписка из реестра по закрытому паевому фонду «Меридиан-Сервис», одна строка в реестре пайщиков, фамилия мне известная. Третий — отдельный лист, без шапки, без подписи, напечатанный на принтере, который Кольцов меняет каждые полгода: список из трёх фамилий.

Мещерякова Кира Андреевна. Дальше две другие, обе мне знакомые, обе из тех, кто берёт дела с гарантией и не доводит их до подписанного соглашения.

Я смотрел на первую строчку ровно четыре секунды — я умею считать время без часов, это осталось от прежней работы, — потом закрыл папку и открыл её снова.

«Меридиан-Сервис».

Я ищу эту компанию четыре года. Не компанию даже — имя, которое стоит в цепочке за ней, потому что сам «Меридиан» пустой: управляющая компания, реестродержатель, ни одного актива на балансе, ни одного человека в штате. Четыре года назад, в ноябре, через эту пустоту прошёл документ, подписанный именем Юрия Валерьевича Мельгунова, — и с тех пор я ищу, кто его подписал. Третьего ноября две тысячи двадцатого года, в девятнадцать сорок, Юрий Валерьевич умер. Мне сообщили на следующий день.

Он звонил мне за два дня. Я был на выезде, в другом городе, и не взял трубку, потому что шёл опрос. Потом перезвонил — не взял уже он. Я узнал всё вечером пятого числа, когда стало некому звонить.

Инфаркт. Шестьдесят один год. Врач сказал, что если бы на час раньше... — врач не говорил ничего такого, врач говорил про анамнез и про то, что возраст такой. Я потом поднял карту и посчитал: от первого звонка до остановки сердца — сорок минут. Я мог успеть.

Я не успел.

Кольцов вошёл без стука, как всегда. Сел. Положил руки на стол — ладони вниз, пальцы вместе, я это запомнил на первой же нашей встрече четыре года назад, когда он закрыл за сорок минут вопрос, который проверка собирала восемь месяцев.

— Прочитали? — спросил он.

— Прочитал.

— Что скажете?

— Скажу, что вы оцениваете риск юриста раньше, чем риск сделки. Третий лист сделан до того, как она к кому-либо пошла.

Он наклонил голову — не кивнул. Наклонил: медленно, вежливо, как человек, который слушает очень внимательно.

— Вы всегда так делаете, — сказал он. — Поэтому я вас и держу.

— Поэтому вы меня и держите.

— Мне нужно знать, к кому она пошла, — сказал Кольцов. — И если она ещё ни к кому не пошла, мне нужно, чтобы до понедельника не пошла. Неделя. Двести пятьдесят тысяч.

Десять его часов. Он платит мне своими часами, и я считаю их так же, как шаги: двести пятьдесят тысяч — это десять часов Артура Кольцова, и это ровно столько, сколько стоит один его разговор с регистратором, в котором он не повышает голос.

— Почему вы не сделаете это сами? — спросил я.

— Потому что она меня не примет.

— Она примет любого, кто принесёт деньги.

— Не мои. — Он помолчал. — Кира Мещерякова — единственный юрист в этом городе, который не продаст мне результат. Я знаю это точно. Я четыре года назад был на ней женат.

Вот оно.

Я положил телефон на стол экраном вниз — привычка, которая стоила мне одного разговора и спасла тридцать, — и посмотрел на него.

Он боится не заявления. Он боится её. И это личное, а личное он умеет прятать лучше всех, кого я видел. Не голосом и не словами. Тем, что он вообще об этом сказал. Кольцов никогда не объясняет мотивов. Кольцов объясняет мотивы, когда они уже не имеют значения, — значит, имеют.

— И ещё, — сказал он. — Если она возьмёт дело, мне нужно знать об этом раньше, чем она подаст заявление. На один день раньше.

— На один день, — повторил я.

— Да.

— А если я скажу вам, что она уже взяла?

Он улыбнулся.

— Тогда я скажу вам, что вы опоздали на два часа, и заплачу вам всё равно. Я плачу за правду, Рощин. Даже когда она мне не нравится.

Он встал, подошёл к окну, постоял, глядя на свою светлую дорожку.

— Вы знаете, в чём разница между вами и мной? — сказал он, не оборачиваясь. — Вы ищете виноватого. А я считаю, что виноватых нет, есть условия. Брак — это сделка. Сделка — это условия. Человек, который не прочитал условия, не обманут, он просто не старался.

— Юрий Валерьевич прочитал, — сказал я.

Кольцов обернулся. Секунду — я считал — в кабинете было тихо, только внизу кто-то закрыл дверь в кухне.

— При чём здесь Мельгунов? — спросил он.

— Ни при чём, — сказал я. — Я к слову.

— Не ко слову, — сказал он мягко. — Но я принимаю.

Он сел снова, подвинул ко мне блокнот.

— Работайте. Неделя. И, Рощин...

— Да.

— Не подписывайте ничего, чего вы не читали. Вы же знаете, что я вас уважаю именно за это.

Я вышел в одиннадцать вечера. Дорохов ждал внизу с ключами от калитки и сказал, что машину подадут; я сказал, что пройдусь. Прошёл до шоссе пешком, сорок минут, и всё это время держал в голове один список из трёх фамилий.

Первую я сфотографировал в кабинете, без вспышки, двумя кадрами — целиком и крупно, чтобы было видно, как напечатана буква «щ»: принтер Кольцова её сдваивает, и это единственный способ доказать, что лист вышел из его кабинета. Фотографировать без вспышки я научился на выемках, когда свет значит, что тебя видят. Два кадра на телефон, потом в облако, потом — ничего. Телефон экраном вниз.

В машине я открыл выписку по «Меридиан-Сервису» и прочитал её третий раз за четыре года.

Ничего нового. Управляющая компания «Вектор-Реестр», бенефициар закрыт, дата регистрации фонда — февраль. Передача актива — ноябрь, и дата в договоре стоит пятым числом.

Пятое ноября. Мельгунов умер третьего.

Я не спал до трёх. В три позвонил человек, которого я четыре года назад попросил поднять архив выписок за тот месяц, и сказал, что нашёл ещё две цепочки, обе ведут в одну сторону, и что он вышлет мне их в понедельник. Я поблагодарил и лёг, и лежал час, глядя в потолок и считая шаги от двери до стола: одиннадцать, одиннадцать, одиннадцать.

Утром я позвонил ей.

Было девять сорок, суббота. Я набрал номер из третьего листа, тот, который шёл первым в списке, и ожидал гудков, но она сняла после первого.

— Мещерякова.

— Данила Рощин. Я работаю у Артура Кольцова.

— Я знаю, — сказала она. — Я ждала, что вы позвоните. Думала, сегодня или в понедельник.

Она не спросила, откуда у неё мой номер, и не спросила, зачем я звоню. Она только уточнила срок, и я понял, что она считает меня так же, как я считаю её, — дело не во мне, дело в том, что я элемент расклада, а она уже знает расклад.

— Мне нужно с вами встретиться, — сказал я.

— Где вы?

— Сорок первый километр Старого шоссе.

— Это далеко. — Пауза, короткая, в две секунды, я считал. — Набережная, десять часов. Там, где баржи стоят. Я буду в сером пальто, потому что других у меня нет.

— У вас есть серое пальто, — сказал я.

— Откуда вы знаете?

— Я его видел. Четыре года назад, на лестнице в службе регистрации. Вы тогда несли папку и держали её двумя руками.

Она помолчала.

— Десять часов, — сказала она и отключилась.

Набережная. Десять утра, суббота, ветер с реки, тот самый, который приходит в сентябре рано и срывает с деревьев листья, ещё зелёные. Я пришёл за семь минут и встал у парапета, лицом к воде, спиной к дороге, — привычка, оставшаяся от наружного наблюдения: если ты ждёшь человека, лучше, чтобы он подошёл со спины, а ты всё равно увидел его в отражении стекла.

Она пришла ровно в десять. Серое пальто, короткие ногти, карандаш за ухом, в руке — стакан кофе, из которого она не пьёт.

— У вас две минуты, — сказала она.

— У меня их будет больше.

— Это как посчитать. У меня в одиннадцать встреча с оценщиком, и я не собираюсь её переносить. И ещё: я не буду с вами здороваться за руку. Мы не знакомимся, мы выясняем, можно ли вместе работать.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда сразу. Ваше ателье стоит не сорок два миллиона.

Она повернулась ко мне — быстро, всем корпусом, и кофе в стакане качнулся, но не пролился: у неё была крепкая рука.

— Тридцать один, — сказал я. — Майская оценка делалась по выручке, которую рисовали полгода, чтобы продать бизнес мужу. Реальная стоимость — тридцать один, если считать по оборудованию, обучению и двум точкам. Тридцать четыре, если считать клиентскую базу, но база не оформлена, поэтому в оценке она ничего не стоит.

— Вы считали?

— Я считал четыре дня. С того момента, как увидел справку.

Она смотрела на воду.

— Зачем? — спросила она.

— Затем, что если вы пойдёте к регистратору с цифрой сорок два, вас разобьют на оценке. А если с тридцать одним — вы получите приостановление регистрации. Разница в две недели и в одном отказе регистратора.

— Вы работаете на Артура, — сказала она. — И вы сейчас объясняете мне, как выиграть у Артура.

— Да.

— Почему?

— Потому что я хочу, чтобы вы взяли это дело.

Она наконец сделала глоток кофе. Ветер тянул с реки, листья шли по набережной ровной плотной полосой, и гнал их в одну сторону.

— Сколько? — спросила она.

— Двести пятьдесят тысяч в месяц. Фикс. Без процента.

— Моё бюро платит сто восемьдесят тысяч ставки и двенадцать процентов от результата. У меня на счету двести семьдесят четыре тысячи, из них шестьдесят — деньги клиентки. Сорок один день до того, как мне будет нечем платить аренду. Я вам не заплачу двести пятьдесят.

— Заплатите сто восемьдесят, — сказал я. — И двенадцать процентов, если выиграем. Мне не нужны ваши деньги.

— Чего вы хотите?

— Я хочу одну выписку. — Я повернулся к ней. — Управляющая компания «Вектор-Реестр», закрытый паевой фонд «Меридиан-Сервис». Мне нужна полная выписка из реестра за ноябрь две тысячи двадцатого года. Не за май. За ноябрь.

Она подняла глаза. И вот тут я увидел то, что Кольцов имел в виду, говоря, что она не продаст результат: она не удивилась. Она посчитала.

— Почему за ноябрь? — спросила она.

— Потому что в мае там ничего нет, — сказал я. — А в ноябре есть.

— Вы знаете, что там.

— Знаю.

— И не скажете.

— Скажу, — сказал я. — Но не сейчас. Сейчас вы должны решить, берёте ли вы меня, не зная. Это ровно то же, что вы вчера сказали Варваре Кольцовой: я не обещаю победу, я обещаю работу.

Она смотрела на меня ещё четыре секунды. Я считал.