Узкие улочки Парижа

Дерек Киньярд

Узкие улочки Парижа

Главы 1-2

Enge Gassen von Paris

(Узкие улочки Парижа)

Роман - трилогия

(Март 2017 - Апрель 2025)

Автор: Дерек Киньярд

PROLOG

(ПРОЛОГ)

Deutschland! Mein Herz in Flammen,

Will dich lieben und verdammen.

Deutschland! Dein Atem kalt,

So jung, und doch so alt.

Deutschland!

Германия! Моё сердце пылает в огне,

Я хочу любить тебя и проклинать.

Германия! Твоё холодное дыхание

Такое молодое, и вместе с этим старое

Германия!

(Текст и перевод песни Rammstein - Deutschland)

PASSAGIER

(ПАССАЖИР)

Случилось так, что моя история, непостижимым образом, стала зеркалом новой реальности, охватившей весь мир. Личная трагедия обернулась началом эпохи, изменившей судьбы миллионов. Она принесла боль и разрушение, беспощадно скомкав их жизни. Я, притянутый магнитом этой энергии, оказался невольным свидетелем морального падения общества в бездну, втянутым в её водоворот, и познавшим изнутри боль перемен. Погрузившись в трясину коричневой чумы, я чудом избежал гибели, спасённый чистым, светлым и всеобъемлющим чувством, которое в итоге едва не уничтожило меня. Как оказалось впоследствии, это чувство было не чем иным, как всепоглощающим дьявольским огнём, сжигавшим меня изнутри, превращая в чёрный крошащийся уголь всё, к чему я прикасался. А судьба, играющая роль недобросовестной феи, искушающей неожиданными дарами, давала мне то, о чём я и не мечтал. И когда духовность была забыта, а материализация вышла на первый план, судьба потребовала плату, забрав всё и даже больше. Колдунья объявила - за всё надо платить. Это были не безвозмездные дары, а кратковременная ссуда, за которую, и по сей день, я выплачиваю огромные проценты.

Жестокость неотступно преследовала меня. Следовала за мной даже когда я покинул свою многострадальную Родину, униженную и поставленную на колени Версальским договором, истерзанную постепенным падением Веймарской республики, а затем изувеченную и растоптанную нацистским сапогом. Для меня ночь хрустальных витрин стала последней каплей. Да. Жестокость шла по пятам из самой Германии. И если мне удавалось убежать от неё, то я, переставая быть добычей, сам выходил на охоту. Я выслеживал хищницу, приманивая собственными ранами кровоточащей духовности. Превращаясь из жертвы в охотника, я терял страх, осторожность и здравый смысл. Погоня опьяняла, лишая возможности принимать взвешенные решения. Но, столкнувшись с жестокостью, беспринципной и безжалостной, вновь, лицом к лицу, я опять бежал, ибо клыки её были крепче и острее, чем мои нравственные устои и моральные возможности. Наверное, я не знаю точно, эта смертоносная игра давала необходимый уровень адреналина, питала моё стремление к борьбе. А может, мы сосуществовали как неделимое целое. Мне нужно бежать от чего-то, скрываться и таиться, вместе с тем, испытывая необходимость, нет, не выживать, а реализовывать свой звериный инстинкт. Ей же, проверять меня на прочность.

Я рано познал холодное дыхание смерти, с надломом отчаяния пережив утрату близких. И если мне вновь выпадет такое испытание, не знаю, смогу ли я при этом сохранить рассудок…

Всё это явилось результатом того, что я, пересекая Атлантику в поисках новой судьбы сижу в маленькой каюте огромного корабля постоянно мучаясь от морской болезни. Моей спасительницей, отвлекающей от навязчивого недуга, стала портативная пишущая машинка, на которой медленно и неумело отстукиваются эти строки. Хронология прошедших событий со временем частично стиралась из памяти, и я решил доверить свои воспоминания бумаге. Пытаясь писать, не имея совершенно никакого опыта, я ощущал себя маленьким камешком на фоне исполинской глыбы, словно примеряя чужую кожу. Кожу тех, чьи труды я изучал. Но это нисколько не мешало мне, а напротив, позволяло чувствовать себя живым на фоне всеобщего разложения.

В последнее время я много читал. Это помогало не только отвлечься, погрузившись с головой в бесконечную вселенную, но и давало возможность непрерывного саморазвития. Когда-то я почти владел целой библиотекой. А в моей парижской каморке нашлась неплохая коллекция книг, в том числе и запрещённые издания. Я поглощал всё без разбора. От похлёбки, смешавшей в себе научно-философские изыскания Аристотеля, насыщающей голод разума, и едва-ли постижимой атараксии Эпикура, до смелых политических манифестов Карла Маркса. От осознанности духовного и умственного сумасшествия гения Ницше, с его концепцией новой морали, до идеологической словесности «Майн капмф». От дегустации депрессивной мрачности Достоевского, до едкой горечи послевкусия незамысловатых бульварных романчиков. От великих мудрецов, поднимающихся в небо и бросающихся в преисподнюю из-за любви к искомой, вожделенной истине, до аморальной откровенности ханжества и бездарности, впрочем, также имеющих право на существование в своей неприкрытой вульгарности. Будучи уверен - книги плохими не бывают. Не зря же существует латинская поговорка, которой научил меня один знакомый итальянец: "habent sua fata libelli", то есть - книги имеют свою судьбу. Книга бывает неинтересной, нудной, слишком заумной или наоборот очень поверхностной, в силу личностных восприятий. Но, даже в самой посредственной строке заложена определённая мысль. Нужен лишь острый ум, чтобы её разглядеть. С точки зрения софистики, зачастую идущей вразрез с общепринятыми установками морали, в одном, самом обыкновенном и невыразительном, на первый взгляд, предложении порою скрыта целая гамма литературных жанров - полутонов, где каждый может найти для себя всё что угодно.

Чем больше я читал, тем сильнее менялось моё мировоззрение. Взгляд на политику, социальные, экономические и этические институты общества постепенно становился всё более ясным, позволяя формировать своё, пусть где-то ошибочное, и даже местами наивное, мнение. Конечно, многое из прочитанного оставалось непонятным. Пытаясь осмыслить и самостоятельно анализировать тексты, не переставая мысленно дискутировать с самим собой, я постепенно открывал для себя новые, неизведанные горизонты. Мир раскрывался передо мной в более широкой и разнообразной перспективе, в более сложной своей вариации, нежели прежде. Из всех моих книг с собой я взял лишь Гёте. «Фауста». Мне нравилось перечитывать его, всякий раз находя для себя что-то скрытое, незамеченное ранее. На первой странице размашистым, красивым подчерком была сделана карандашная надпись по-итальянски: Per il mio perfetto sconosciuto, Marcus, per l`eterna menoria. Claudio. (Моему идеальному незнакомцу, Маркусу, на вечную память. Клаудио).

Эта книга - подарок одного случайного знакомого, была очень дорога мне. Наша с ним встреча была мимолётной, но оставила неизгладимый след в моей жизни. И хотя, в то время, мы оба действовали исключительно из добрых побуждений, оказывая друг другу услугу, для меня это знакомство закончилось в полушаге от убийства, а для него, при моём непосредственном участии, впрочем, по его же просьбе - и вовсе непоправимой трагедией. Я очень надеюсь, что он всё ещё жив и нашёл ту, которую искал.

Когда мне становилось лучше, я поднимался на палубу подышать свежим воздухом. Безграничные просторы океана дарили мне покой и вдохновение. Меня охватывало чувство печали, когда я думал о том, что при желании мнимое превосходство стихии легко уничтожит человек.

Отгоняя подобные мысли, я наблюдал за пассажирами. Их радостные улыбки и одухотворённые лица вызывали ощущение, что они находятся в процессе исцеления. Мне представлялось, как постепенно разглаживаются морщины, зарубцовываются старые раны, а их внутренний мир наполняется новыми силами.

В отличие от большинства беженцев, плывущих на этом спасительном ковчеге, я не питал иллюзий относительно счастья на земле обетованной. Все они, ведомые собственными мотивами, бегут от войны, в поисках мира. Я же бежал от демонов прошлого, не в силах больше выносить их гнёт, наивно полагая, что они так и останутся там, в давно исчезнувшей реальности. Затеряются в узких улочках Парижа, освободив меня. Но они поднялись со мной на борт. И каждую ночь, когда блики беспокойной воды, проникая через иллюминатор, лунными зайчиками отражались на потолке и стенах моей каюты, призраки заходились в неистовом трансе языческих обрядов, исполняя свои дикие танцы. Мучимый этими кошмарами, я допускал мысль о собственном подсознательном нежелании прятаться от них, как будто намеренно подавая душу, словно блюдо, к их пиршеству. Обескровленная, но еще живая, истерзанная плоть, разорванная беспощадными когтями, стонала от невыносимой боли. И в моменты, когда я едва не терял сознание, на меня снисходило благостное озарение. Сквозь пелену почти физических страданий ещё чуть-чуть и сойдёшь с ума, я снова проживал ту жизнь, которой у меня не осталось. Чувствовал тепло ладошки Клэр, держащей меня за руку, вишнёвый вкус её губ, терпкий, лавандовый запах её кожи, ощущал нежное щекотание её волос на своём лице. И откровение абсолютного счастья, пусть иллюзорно, но возвращавшегося ко мне в эти минуты живой картинкой, сладостной негой поглощало меня целиком. Демоны, прячась по углам, отступали под натиском яркого света моих воспоминаний.

Почему я когда-то влюбился в Клэр? Не знаю. Внешне она не сильно отличалась от остальных немецких девушек. В ней было что-то иное. То, что заставляло обратить на себя внимание. Это что-то держало и не отпускало. Лежащие на поверхности обаяние и шарм, природная харизма, ощущение внутренней силы определённо выделяли Клэр из толпы. Она излучала какую-то малопонятную, но ощутимую энергию.

Немного суженный, к подбородку, овал лица, обрамлённый светло-русыми завивающимися локонами, придающими ей детскости. Чуть насмешливый, выразительный взгляд, нёсший в своей глубине прямое откровение смелости. Лиса, способная дать отпор волку. Её индивидуальность была очевидной. А может, мне так казалось, потому что она не носила этих пошлых баварских косичек, которые были в моде, и не очень любила пиво. Немка, прожившая значительную часть своей взрослой жизни во Франции. Предпочитающая вечернее вино и утренние круассаны с кофе, взамен жирным сосискам с тушёной капустой. В ней удивительным образом уживались два мира. Немецкая педантичность и французская утончённость. Казалось, куда не забросит её судьба, она везде найдёт своё место.

Помню, это был сложный период и трудный выбор в моей жизни. Мюнхенские события захлестнули меня с головой. Я случайно оказался в том кафе, зашёл перевести дух. Заказал пива, надеясь унять нервную дрожь, после стычки с красными. Я сразу заметил Клэр и украдкой наблюдал за ней. Она сидела за соседним столиком и пила, судя по цвету, вишнёвый сок, увлечённо читая книгу. Мне очень хотелось заговорить с этой девушкой, но я с сожалением подумал о том, сколько бы мы, невольно или преднамеренно с моей стороны, не пересекались, хоть десять раз, хоть сто, я никогда не соберусь с духом, чтобы подойти к ней, преодолев свою застенчивость. И именно в тот момент мой, ещё неосязаемый враг, в то время я едва чувствовал его прикосновения, пришел на помощь. Жестокость, своенравно и безапелляционно, вмешалась в мою судьбу, став временным союзником, правда лишь для того, чтобы после больнее ударить. Внезапно на улице раздался взрыв, витрины кафе затрещали под натиском ударной волны. Её рука дрогнула. Я видел, как бордовые капли, падая вниз, кляксами уродуют белоснежные миниатюрные туфельки. Будто что-то прекрасное уничтожают вандалы. Кровь на белом холсте. Смерть и разрушение. Тогда я ещё не подозревал, насколько близок к истине. Молниеносное, на уровне подсознания, движение в застывшем на миг окружающем пространстве. Всё это заняло менее секунды. Оглушающий грохот, пролитый сок, оцепеневшая Клэр, лежащая подо мной. Рванувшись к ней, я ударом ноги опрокинул её столик, создавая дополнительную защиту, и повалил девушку на пол, закрывая собой от опасности. На мою спину посыпались осколки разбитого стекла, к счастью, не причинив вреда. Так мы и познакомились.

Отголоски давно утраченных надежд, укрывая шёлковой тканью ночных грёз, помогали мне безмятежно уснуть. Все мы несчастны лишь до тех пор, пока хотим ими быть.

Гуляя по кораблю, я думал о том, что наверняка, у каждого изгнанника, разделяющего со мной это вынужденное путешествие, были свои тёплые воспоминания. И свои, не менее, жуткие тени. Разница в том, что, похоже, никто кроме меня их не боялся. Искренняя вера в новую жизнь избавляла от страха. Глупцы, стремящиеся в рай, не подозревая, что попадут в ад. Снова. Он будет другим. Но не менее жарким. По одной простой причине. Там, куда мы плывём, нас никто не ждёт. Океан, сегодня спасающий от огня, завтра поглотит своими волнами большинство из тех, кто доверился ему. Безвозвратно утопит тысячи одинаковых историй, стерев даже мимолётный след их существования, погрузив на самое дно. В вечную, безымянную темноту.

Люди повсюду одинаковые и общество в целом тоже. Будь то нацистский режим или капиталистический строй. Каждый индивид стремится к уютному существованию. Собственные интересы всегда будут ставиться выше интересов большинства. Это никак не связано с алчностью, конечно, до определенной степени, или с дурными качествами характера. Материальные блага необходимы. В этом нет ничего предосудительного. Но из прочитанных мною некоторых древнегреческих философов, следовало, что любая власть, какой бы сладкоголосой она ни была - это, прежде всего, насильственное вмешательство в индивидуальное сознание и ограничение определённых свобод. Система, любая система, ломает человека, заставляя его подстраиваться под себя. Именно поэтому я неприемлил ни одну из известных мне форм государственного правления. Фашизм, несмотря на свою главную идею (в узком понимании), сохранения государственности путём национального и социального объединения, защиты граждан - слишком агрессивен, жесток. Но цель - оправдывала средства. Коммунизм - чрезмерно лицемерен, в попытках доказать всеобщее равенство. При этом искусно скрывая, как лоснящиеся лидеры - элита партии, объедаются деликатесами, а их жёны разгуливают на светских приёмах в дорогих мехах. Капитализм построен на обмане, крови и выкачанном поте. В демократию же я вовсе не верил, считая её полной утопией. Какая власть народа? Какие свободные выборы? Какая свобода слова? Фасад. Красивые лозунги. На деле всё то же. Вот здесь господа, а по другую сторону - рабы. Величественный мрамор и большие зеркала против маленьких вонючих кухонек и покрытых плесенью стен. Всегда…