Благословенный. Книга 4

А ещё я хорошо подготовился к разговору. Сперанский целую ночь не спал, составляя мне меморандум о матримониальных союзах правителей Российской державы! Так что я смело бросился головой в омут:

— Откровенно говоря, дорогие PapA и MamA, я не понимаю ваших претензий. Что я сделал не так?

— Издеваешься? — взорвался Павел. — Сначала этот недостойный мезальянс — женитьба на некоронованной особе…

— Вообще-то, PapA, жениться на дочери генерал-фельдмаршала и самого великого полководца в истории России, куда менее позорно, чем на чухонской портомойке, взятой из-под эскадрона драгун; но эта женитьба не помешала императору Петру Алексеевичу стать Великим. А эта портомойка после него и на троне успела посидеть пару лет, и ни ваша бабка Анна Петровна, ни мой дед Петр Федорович, ни вы, Papа, не стыдились происхождения от этой простой чухонской женщины. А если вспомнить великих князей и царей времён более ранних, то надобно признать — далеко не все они брали в супруги высочайших особ! Наоборот, обычно они предпочитали жениться на дочерях своих сановников. У Василия Ивановича первая жена была из бояр, потомков мурзы Чета; вторая из беглых литовских князей, потомков Мамая. У Ивана Грозного, (прозванного за жестокость Васильевичем, мысленно прибавил я), только вторая жена, дочь кабардинского князя, как-то тянет на принцессу, остальные — из семей обычных бояр и дворян. Право, граф Суворов почище будет. У Федора Ивановича худородная правнучка мурзы Чета, супруга Годунова — дочка Малюты Скуратова, обычного дворянина! Потом был Василий Шуйский — жена из боярской семьи. У Михаила Федоровича первая жена была из князей Рюриковичей, а вторая из обычных дворян. У Алексей Михайловича Тишайшего — из дворян туманного происхождения. Да-да, это про нашу пра-пра-прабабку Нарышкину. У Федора Алексеевича первая жена польская шляхтянка, вторая провинциальная дворянка. Как видите, не всем перечисленным перед Топал-Пашой, как турки его называют, нос задирать. Да и мне, как императору, такой брак полезнее, чем с какой-то немецкой мелкотой, от которой никакой пользы, только деньги тянут и в войну с Францией стравить пытаются… А Суворов — это Армия! Я уж умолчу про чувства и свежую кровь. В конце концов, по закону, русский царь имеет право жениться на ком захочет…

— Ладно, тебе один Бог судия — прервала мою лекцию маман. — Я уже давно лишилась иллюзий на твой счет. Но как ты мог поступить так с бедной Александрин! Отдать мою дочь за безродного корсиканца!.. Я требую аннулировать этот брак, тем более что пока он только на словах!

— Опять же — начнём с начала. С каких это пор Николай Карлович почитается как безродный, MamA? Род Бонапартов ведет начало от тосканских владетельных графов Кадолинги, известных в истории с X века от Рождества Христова. Напомню, что ваши, PapA, ольденбургские предки, и ваши, MamA, вюртембергские, — могут проследить свою родословную не раньше XI века, как и бабушкины предки Аскании. Предком Николая Карловича был миланский герцог Наполеоне Делла Торре, живший в XIII веке. Если уж потомки банкиров Фуггеров, ставших имперскими князьями меньше трех веков назад, могут вступать в браки с августейшими особами, думаю, бригадир Бонапарт вполне достоин быть мужем моей сестры. И, одна маленькая деталь — он отличный полководец. Прекрасно показал себя в Польше, а до того — в шведской войне, благодаря чему вы, Papа, стали королём. Талантами он не уступит самому Суворову, надо только опыта поднабраться. В это тяжёлое время всеобщей европейской войны он нужен мне и он нужен России. Александр Васильевич стар, сколько ему осталось? А звезда Бонапарта только восходит. В конце концов, Дмитриев-Мамонов был из захудалых смоленских Рюриковичей, даже потерявших княжеский титул, и как генерал в подметки Николаю Карловичу не годился, но это не помешало ему жениться на сестре Анны Иоанновны.

Честно говоря, читал я в будущем, будто то бы эта тысячелетняя родословная Бонапартов — подделка, по мнению ученых XXI века, а родственная связь с миланским Наполеоне XIII века вообще семейная легенда, рассказанная как-то Николаем Карловичем, но к счастью, в XVIII–XIX веках в подлинности этой родословной никто не сомневался, а имя Наполеоне даже в Италии является весьма редким, и происхождение нашего Буонапартия от средневекового герцога Наполеоне (кстати тоже весьма воинственного и закончившего жизнь в плену) выглядит довольно правдоподобно. Повезло что дорогие родители не историки, и в итальянских родословных не разбираются.

— Это все было давно, далеко и вообще Бог знает, насколько правда! — криво усмехнулся Павел, — Последние века эти Бонапарты были обычными козопасами на Корсике! Папаша твоего протеже зарабатывал адвокатством, и был в адъютантах у мятежника Паоли!

— Что делать! — печально вздохнул я, — Надо же людям как-то кормиться… Лучше уж законничеством, чем разбоем, как средневековые предки многих аристократов. Не все, знаете ли, наследуют королевские домены или кабинетные земли. Да и из унаследовавших, некоторые теряют — французская королевская семья не даст соврать, да и не только она. Что до Паоли, то мятежником он был лишь для генуэзских торгашей, которые сами нарушили древние права корсиканцев. С каких пор вы согласны с республиканцами, Papа? Короне Франции Паоли никогда не присягал, и корсиканцы были в своем праве, сопротивляясь французскому захвату. По крайней мере, Бонапарты никогда не заискивали перед толпами революционной черни в Париже, как принц Эгалите с сыном, маркиз Лафайет, графы Мирабо и Баррас… Даже одно это внушает к ним больше уважения.

— На всё, как погляжу, у тебя есть ответ! — ядовито заметил король Финляндии, — Может и остальных моих дочерей решил пристроить за своих прихлебателей?

— Господь с вами, Ваше Величество! Я объяснил причины брака Александрин. Согласитесь, Николай Карлович будет для неё куда лучшим мужем чем упрямый шведский идиот, породниться с которым вы так мечтали. И гадюшник Венского двора — не то место, которого я хотел бы для кого-то из своей семьи. Но я заинтересован в самых лучших партиях для моих сестёр! Это не только в ваших интересах, но и в моих. Я абсолютно ничего не имею против браков сестриц с царственными особами. Например, брака Елены с наследником Мекленбургского герцогства. Это будет полезно для России. Я дам ей достойное приданое. Только у меня есть условие — в Мекленбурге сестра будет под присмотром русских лекарей, обученных по новой методе. А рожать будет в Петербурге! Не доверяю я этим европейским коновалам, и не хочу лишиться ни сестры ни племянников!

— На это можно согласиться, — задумчиво произнесла Мария Фёдоровна. — Но как же Мария, Екатерина и Анна?

— Для Анны и Екатерины найдутся в Европе короны получше какой-то немецкой мелкоты! Особенно с приданым от русского императора. Сардинский королевский дом чем плох? Или Неаполитанский? В обмен мы получаем базы для нашего флота в Средиземном море! А есть ещё Испания и Португалия!

— Испанские Бурбоны предали идею монархии, вступив в союз с безбожными революционерами! — проворчал Павел.

— Пруссаки тоже замирились с парижскими республиканцами, Papа, как и гессенцы. И уже вся Германия готова последовать их примеру. Австрийцы ведут переговоры в Раштатте, изнемогая от последствий борьбы с Директорией. Novus ab integro nascitur ordo*. Сейчас никому не по силам опрокинуть Французскую Республику. Она может погубить себя только сама, как Английская Республика при Кромвеле.

— Да чёрт с ними, с французами. Почему мы не обсудили Марию? — неожиданно поинтересовалась королева Финляндии.

— Потому что Марию, MamA, я хочу выдать за князя Багратиона.

— Ты опять за своё? — вскинулся Павел. — Он не владетельный принц!

— Зато он из царствующего дома Грузии, существующего с IV века. В Европе нет ни одного монаршего или аристократического рода, который может похвастать такой древностью. Хотя для меня важнее что он талантливый полководец, может быть лишь немного уступающий Бонапарту. А может быть и не уступающий. Князь Пётр любимый ученик Суворова. Грузинские царства находятся теперь в очень неустойчивом положении, и смена династии там просто напрашивается сама собою… Впрочем, не Грузией единой; другие мои сёстры, имея энергичных мужей, тоже могут на многое рассчитывать. Как говорил один древнерусский князь, «с дружиной добуду себе золото». Сейчас в Европе такое время, что реально заполучить много больше, чем мог бы обеспечить сумасшедший шведский король с его прижимистым ригсдагом!

Тут Павел вдруг сочувственно кивнул. Стрела попала в цель — пожив в Финляндии, он понял, что самостоятельное, но нищее королевство — то ещё счастье. Какая армия (да и казна), может быть в холодной и небольшой северной стране, где население и до миллиона не дотягивает?.. Вот уж поистине — «приют убогого чухонца»!

— А уж каких вершин можно достичь на Востоке…. — продолжал я соблазнять почище библейского Змея, — вплоть до земель богдыхана! В общем, я уверен, что для Николая Карловича с Александрин найдётся бесхозное самостоятельное княжество, в которых они и их потомки будут владетельными принцами. Я обещаю. Ну что, мы договорились?

— Хорошо! Я согласен, — после некоторого раздумья отозвался Павел, — но мне нужны деньги на армию! Эти чухонские и швецкие депутаты и сенаторы средства на военные расходы ассигнуют с превеликой потугой, словно ерша против шерсти рожают!

— А ещё нужны средства на достройку и содержание дворца! — тут же вставила Мария Федоровна, — Я хочу, наконец, пожить с семьей нормально!

Ну вот, процесс пошел! Торговля — это то что надо! Посчитаем, уважаемые кроты!

— Вы знаете, у меня тут совершенно случайно образовалось много совершенно ненужных вещей. Вся обстановка Аничкова и Таврического дворцов, Гатчины, Павловска, Петергофа… А ещё граф Орлов из Парижа прислал кучу мебели из Тюильри!

— Тюильри — это интересно… протянула Мария Фёдоровна, — там, помнится, были такие гардины…

— Всё, что угодно, совершенно без ограничений! MamA, PapA, для вас я готов на все!

— Ну ладно, ладно — успокаиваясь, проворчал Павел. — Будем считать, что ты нас переубедил. Остаётся только одно: Федьку этого Ростопчина, мерзавца, выдай мне головою! Он же, подлец, мало, что Сашеньку не уберёг, да к тебе на службу переметнулся — так он ещё такие басни про меня по Петербургу распустил, что кровь стынет в жилах!

Тут он немного застал меня врасплох; к счастью, я скоро сообразил, как поступить.

— Мосье Ростопчин? Непременно! Я сам его накажу, со всей строгостью. Отправлю его туда, где и ворон костей его не найдёт!

— Ну, смотри. Я надеюсь, крепко надеюсь, что всё исполнишь, как уговаривались! И ещё…

Павел вдруг увлёк меня в сторону, будто желая рассмотреть одну из картин.

— У вас при дворе подвизается фрейлиной одна особа… Анна Лопухина. Нельзя ли уволить её со службы? Мария Фёдоровна очень её желала, только сама попросить постесняется.

— Да, собственно, не вижу препятствий. Я всегда готов угодить Mamane…

— Ну и славно, договорились. Только никому не говори, это мой ей сюрприз!

И, крайне довольный собой, Павел удалился, жестикулируя тростью.

Через некоторое время "родители" уехали, увозя с собою круглую сумму на обзаведение и три корабля обстановки и мебели. А чуть погодя отправилась в Гельсингфорс и юная Анна Лопухина (и что в ней PapA нашёл, ума не приложу). Правда, прежде чем получить паспорт, ей пришлось побеседовать с полковником Скалоном и подписать кое-какие бумаги, взяв на свою юную совесть некоторые, специфического свойства, обязательства. Но это совсем другая история...

* — написано в соавторстве со Sturmflieger

** — Novus ab integro nascitur ordo. — «Рождается новый порядок вещей» (лат).

Глава 4

Сегодняшнее утро началось с отчета о стычке в Немецком море. Наш клипер «Ариадна», под завязку набитый порохом для ирландских повстанцев, был атакован английским фрегатом, оказавшемся выдающимся ходоком. Не имея возможности оторваться, капитан Савинов вынужден был примерить против английского фрегата ракеты с фосфорной боевой частью, действующие по типу шрапнели: они дают разрывы в воздухе на дистанции, задаваемой дистанционной трубкой. Что же, хорошо, что наш корабль смог уйти; плохо, что при этом пришлось засветить нашу последнюю оружейную разработку. Нацарапав резолюцию: «Адмиралу Мордвинову. Ваши предложения?» я передал доклад статс-секретарю Трощинскому.

— Отдайте в Морской штаб, пусть по возвращении клипера в Кронштадт допросят капитана, команду и решат, достоин он наказания или награды!

Сам я в этом деле решать ничего не стал: рубить с плеча не стоит, особенно в щекотливом деле награждения или наказания людей, рискующих жизнью на государственной службе.

Трощинский вернулся, принеся пачку писем, полученных через общий почтовый ящик, вывешенный на стене Зимнего дворца для всех желающих. Так-так, что тут на этот раз?

Пасквиль. Карикатура. Памфлет. Ещё пасквиль. Порнографическая карикатура – копия английской. Не трогали бы вы мою семью, господа… А это – французская поделка по польским лекалам: как же не любят там моего тестя! Увы, свобода слова - на сегодняшний день в основном это свобода оскорблений. Чертовски понимаю брата Николая, возжелавшего однажды послать на премьеру одной гаденькой антирусской пьесы «четыреста тысяч зрителей в серых шинелях».

И это - лишь однодневный «улов» почтовых ящиков, собирающих жалобы и ходатайства населения, да ещё и отфильтрованный статс-секретарями. Увы, 99% того, что приходит через этот ящик – абсолютно бесполезный хлам; либо оскорбления и карикатуры, либо чисто своекорыстные прошения и кляузы. Но иногда попадаются и дельные вещи – вот, например, вот это…

Одно из посланий привлекло моё внимание: пухлое, в дюжину листов, исписанных мелким каллиграфическим почерком. Некий господин писал мне об… образовании! Не доносил на начальство, не жаловался на обиды по службе – нет, тут в кои то веки кто-то озаботился общегосударственным интересом! И – надо же, какая досада – анонимно!

Вызвав Макарова, заведовавшего Экспедицией общественно безопасности, я показал ему письмо.

– Найдите мне этого господина! Только не обижать, вести себя с ним предельно корректно!

А заодно разместил в газете объявление такого содержания: «Лицу, направившему в канцелярию государя императора письмо об устройстве дела народного образования, предлагается самолично явиться в Зимний дворец для обсуждения сего вопроса». Главное, чтобы не набежало тут самозванцев и всякого рода городских сумасшедших!

Вообще, Петербург бурлил. Чёртовы писаки-публицисты, столь долго сдерживаемые строгим надзором «матушки-императрицы», теперь будто с цепи сорвались. Разумеется, они первым делом начали хаяться со всеми вокруг, и на всё подряд задирать лапу, включая священную особу государя-императора. Того самого, что им эту самую свободу и дал. Канальи...

На улицах все говорили о конституции. Казалось, каждый второй носил в кармане свой собственный проект: кроме известного «полуофициального» варианта от канцлера А.Р. Воронцова, мне поступили проекты от адмирала Мордвинова, Валериана Зубова, и даже от писателя Карамзина!

Но, разумеется, никто не собирался отдавать написание основного закона на самотёк.

Когда конституционная инициатива Воронцова закончилась фиаско, я решил собрать комиссию, на которой подробнейше рассмотреть все положения грядущего Основного закона, дабы не было больше этих порожних законодательных инициатив. Одним из основных разработчиков правительственного проекта стал, конечно же, Радищев – ему было поручено составить и согласовать сразу несколько его разделов. Кроме того, ещё он занимался крестьянскими делами, составляя несколько законодательных актов, посвященных устройству пореформенной деревни и разграничению крестьянской и помещичьей собственности. Я всячески его ободрял и поддерживал, помня о нестабильность подорванной невзгодами писательской психики (в известной мне истории Радищев покончил с собою, импульсивно отреагировав на какую-то критику со стороны начальства). Работа его была не так проста, как может показаться. Высшие классы (и Воронцов в том числе) активно тянули одеяло на себя, в своих проектах щедро награждая дворян различными привилегиями. Например, странным предметом для разногласий стало желание дворянства «быть судимыми лицами одного с нами состояния» то есть дворянами же. Я хотел всесословный суд с участием присяжных; дворяне были категорически против, не желая ни в какой степени вставать на одну доску с бывшими «рабами». Александр Николаевич всегда проявлял принципиальность и не шёл на поводу даже у бывшего начальника, так много помогавшего ему во время ссылки. Однажды мы так заработались, что не заметили наступление вечера; и я пригласил Александра Николаевича на ужин.

Сегодня во дворце был прекрасный ростбиф прожарки medium rare, как всегда, вызывавший ужас Натальи Александровны, оранжерейная спаржа, консоме из рябчиков и салат, отдалённо напоминающий «цезарь с курицей», но только не с курицей.

Наташа возилась с ребёнком: Александр Александрович впервые пробовал что-то, кроме молока. Вокруг него одновременно приплясывали моя супруга, гувернантка Прасковья Ивановна, и двое фрейлин. Радищев посматривал на всё это несколько диковато: ведь детей до 15-ти летнего возраста категорически на сажали ни за стол, ни даже рядом!

— Как поживаете в Петербурге? — начала светский разговор Наталья Александровна, когда сына, наконец, накормили и унесли.

— Всё лучше, чем в Поднебесной империи, под боком которой я не так давно обитал! — ответил Александр Николаевич, опасливо ковыряясь в кровоточащем мясе.

— Да, кстати, вы ведь так и не рассказали, каково вам пришлось тогда в Кяхте! Вы ведь тогда даже ездили в Китай на переговоры? — вдруг вспомнил я.

— Да, было дело!

— Ой, а расскажите, как там всё, в Китае? — вдруг заинтересовалась и Наташа.

— Как говорят, хорошо там, где нас нет! Итак, довелось мне побывать в составе нашей миссии, проводившей переговоры по поводу возобновления Кяхтинской торговли. Вашею, Александр Павлович, милостию в ссылке я был назначен на Кяхтинскую таможню; однако же, когда я прибыл на место, оказалось, что торговля наша с Китаем, как была прервана восемь лет назад из-за ограбления китайского купца бурятами, так по ту пору и не возобновилась.

— А в чём там было дело? — удивился я. — Ведь грабителей тогда вроде нашли?

— Да, этих подлецов к тому времени поймали и изобличили; да только цинам не понравилось, что вместо смертной казни у нас преступников приговорили к битью кнутом и ссылке. У нас ведь, как известно, натуральной смертной казни со времён Елизаветы Петровны нет, хотя упорное битие кнутом вполне ея заменяет; однакож китайский чиновник, дзаргучи Юнлин, упорно настаивал на строгом выполнении договора 27-го года, требующего смертной казни, и приказал китайским купцам до тех пор прекратить торговлю. Напрасно убеждали его, что от порки кнутом обычно умирают — китайцы ничего не хотели слушать.

- Вот ведь кровожадные! - осудила китайские нравы Наташа.

- Да уж, у них там приняты такие казни, что за столом о них рассказывать совершенно неприлично! Так вот: торговля стояла, зато умножилась контрабанда, — незаконные поездки торговых людей из Китая и в Китай. Не успели мы с этим разобраться, как случилася новая напасть: цинский подданный, лама по имени Самайрин заявил, что, заблудившись, попал в киргиз-кайсацкие кочевья, где его поймали и продали в рабство в Россию. В доказательство, подлец этакой, показывал письмо от губернатора русского города Оромдоо, где тот обращается к торгоутскому князю, уверяя его в существующем у петербургского кабинета намерении отвоевать его земли у Цинов. Насилу удалось убедить китайцев, что письмо подложное: в России ведь нет города с названием «Оромдоо»! Вскрылось, что на сургучной печати оттиснута обычная монета с гербом Российской империи, а само письмо написано с чудовищными ошибками. В конце концов этот Самайрин сознался, что сочинил письмо сам, боясь наказания за незаконный переход границы.

- Как интересно! Какой-то субъект чуть было не устроил войны между Россией и Китаем? А мы тут, в Петербурге, и знать не знаем! - возмутился я.

- Да, Александр Павлович, вот такие чудеса! - произнёс Александр Николаевич, сочувственно смотря своими тёплыми тёмными глазами. - Да чему удивляться, если вся Сибирь в Петербурге почитается не частью России, а просто неким бездонным колодцем, из которого нужно вытаскивать золото вёдрами, не отдавая ничего взамен! Но, мы отвлеклись...

Итак, Саймарин был разоблачён, последние препоны пали, и начались уже переговоры об отправке посольства: не могу сказать, чтобы они были легки! Проходили дни и недели, и ничто не предвещало нашего скорого отъезда. Чрезвычайная медленность в ответах китайского правительства последовала за первою его поспешностию; постоянно следовали придирки, неуместные требования, и время терялось в бесплодной переписке. Большим препятствием к сближению оказалась многочисленность свиты; более всего пугали китайцев сорок драгун с капитаном и двадцать казаков с сотником, данных послу в виде телохранителей. Были еще другие, посторонние причины, действовавшие на нерешительность и сварливость китайцев. Наша сторона, конечно, тоже немало во всём виновата: мы любим похвастаться, попугать, и чужестранные газеты давно уже говорили о великих приготовлениях наших и каком-то замысле на Китай. Доходили также слухи, что добрые наши союзники, англичане, не оставив того без внимания, усилили против нас свои происки. Коварное это правительство, которое завистливыми очами глядит на все концы мира, в мыслях тайно пожирает китайскую торговлю и кончит тем, что у нас на носу ею овладеют!

— Ну, это мы посмотрим, — сухо ответил я. — А что было дальше?

— Итак, мы всё ожидали отбытия. Руководитель посольства нашего, господин Нагель, особо от нас требовал, чтобы мы не показывали нетерпения; изъявление скуки, малейшее любопытство в сем случае ставились нам в величайшую вину. Это непременное требование в общении с китайцами: не показывать, что ты алчешь своей цели, иначе они заломят такую цену, что волком взвоешь! Стараясь сохранить всю важность государственного достоинства своего, наш посол до окончания переговоров ни себе ни нам не позволял даже видеть китайцев; для того нам воспрещено было ездить в торговую Кяхту, а их не пускали в Троицкосавск. Письма и газеты из Петербурга приходили к нам исправно; только новости никогда не были свежи, потому что почта ходила оттуда полтора месяца, иногда и долее.

Лишь около половины декабря 91-го года дзаргучей* Юнлин и комендант маймачинский потребовали аудиенции у посла, и мы в первый раз увидели китайцев. Он явился с приятным известием, что молодой родственник императора, Бейс, с многочисленною свитой уже на пути из Пекина, чтобы встретить и проводить туда наше посольство. Затем снято запрещение ездить нам в торговую Кяхту и в Маймачин, и я не из последних сим дозволением воспользовался.

— Китайский город? Как интересно! — воскликнула Наташа, налегая на спаржу.

— О, да! Маймачин — единственный китайский городок, который я видел, и весьма примечательный. Он построен правильным четвероугольником и весь обнесен превысоким забором; разбитой, как регулярный сад, и самые улицы его могут почитаться узкими аллеями; все строения там совершенно одинаковой вышины, приземистое, сплошное, без малейшего разрыва и единого окна. Такою улицей идешь, как коридором, между двух стен, вымазанных сероватою глиной; справа и слева дома различаются только раскрашенными воротами со столбиками и пестрыми над ними навесами. На каждом перекрестке есть крытое место с четырьмя воротами, так что всякая улица может запираться, как дом; над крытым же местом всегда возвышается деревянная башня, в два или три яруса, расцвеченная, с драконами, колокольчиками, бубенчиками, какие вы видели на картинках или в садах. Это давало Маймачину довольно красивый вид, особливо в сравнении с двумя нашими Кяхтами, большою и малою; но беда, если пожар: ничто там не уцелеет!

На другом конце города пустили меня в китайскую божницу, посвященную богу брани; он находится в особенном месте или приделе и стоя держит за узду бешеного коня. В главном же храме видел я колоссального Конфуция, богато разодетого, высоко на фоне сидящего, и массивную, пудов в двадцать, железную полированную лампаду, день и ночь перед ним горящую.

— И там -то и были у вас переговоры?

— Точно так, Александр Павлович! Лишь только посол узнал о прибытии Бейса в Маймачин, — продолжал Радищев, — тут же имел у посла публичную аудиенцию, на которой мы все присутствовали; потом другую, приватную. Нагель, стараясь приноровиться к восточной напыщенности речей, через переводчика так и сыпал гиперболами, на кои Бейс отвечал тихо и скромно; а между тем Байков в углу со смехом ругал китайцев непотребными словами, не замечая, что в свите Бейса находились маймачинцы, очень хорошо понимающие русский язык и любимые народные поговорки. Китайский принц оказался совсем не похож был на китайца: худощав, смугл, с правильными чертами, черными глазами и усиками, с нежным и приятным голосом; он всем понравился. Наряд китайцев невольно смешил нас: куриозно было видеть мужчин в кофтах с юбками. Всего страннее показался мне экипаж, в котором привезли Бейса: это была арба на двух колесах с оглоблями. Забавны показались нам и воины китайские, с луком и колчаном за спиной, со стеклянною шишкой на шапке и с прикрепленным к ней павлиньим пером. Я видел, как сии герои, обступив наших драгун, сидящих на коне, смотрели на них с ужасом: правда, народ был подобран все рослый, усастый, лошади под ними были как слоны, и каски на них в аршин вышиною; но все-таки солдаты другой азиатской нации, при виде их, умели бы скрыть свой страх; эти же азиатские амуры казались испуганными донельзя.