Дед Мороз, верни мне папу!

— Леша, зачем ты вспоминаешь о той жалкой студентке?

— А ты откуда знаешь, о ком я? — поворачиваюсь я к невесте. — Я же никогда не упоминал ее имени до этого момента.

Алина бледнеет.

— Ну... ты рассказывал...

— Я никогда тебе о ней не рассказывал, — я встаю из-за стола. — Значит, ты знала. Знала обо всем.

Мать откладывает ложку.

— Алексей, не устраивай сцен. Это было давно. Та девушка была тебе не пара, и слава богу, что все так вышло.

— Как именно вышло, мама? — упираюсь руками в стол и наклоняюсь к ней. — Расскажи мне во всех подробностях. Как именно ты подстроила эту историю с ее «изменой»? — изображаю руками кавычки.

— Алеша, не говори глупостей… — встревает отец.

— Мама! — рычу я, не обращая внимания на отца. — Хватит врать!

Мать выпрямляется в кресле. На лице появляется привычное холодное выражение.

— Хорошо. Да, я попросила сделать видео твоей девицы рано утром около дома Ивана. Деревенскую дурочку было несложно заставить зайти в тот дом. Но, Алеша, я лишь показала тебе видео. Выводы ты сделал сам.

— Господи... — Иван хватается за голову. — Мам, ты что творишь?

— То, что нужно для блага семьи! — отрезает мать. — Эта Алиса была никем! Дочерью нищих учителей из провинции! Какая от нее польза? А Алина — из хорошей семьи, с деньгами, связями!

— И ты знала об этом? — поворачиваюсь я к Алине.

Она молчит, опустив глаза.

— Отвечай!

— Да! — выкрикивает она. — Да, знала! Я любила тебя, Леша! Любила и хотела вернуть!

— Вернуть? — я зло усмехаюсь. — Ты хотела получить выгодную партию! А заодно растоптать чужую жизнь!

— Алеша, успокойся, — мать встает. — Эта девушка наверняка прекрасно устроилась. Работает, живет...

— В нищете! — ору я. — С моим сыном! Которого я не видел шесть лет, потому что ты все подстроила!

Повисает тишина.

— С твоим... сыном? — медленно переспрашивает мать.

— Да. С моим.

Я разворачиваюсь и иду к выходу.

— Алексей! Куда ты?! — кричит мать.

— Исправлять ваши ошибки! — бросаю через плечо.

— Котик, постой! — Алина пытается схватить меня за руку, но я отдергиваю.

— Проваливай к черту. Свадьбы не будет.

Выхожу из дома, сажусь в машину.

— В аэропорт, — говорю водителю. — Максимально быстро.

По дороге достаю телефон и набираю помощника.

— Подготовь самолет и найди лучших адвокатов по семейному праву.

— Есть, Алексей Иванович.

Откидываюсь на сиденье. У меня есть сын. Сын, которого я бросил вместе с его матерью. Который живет в нищете и холоде, ворует просроченную колбасу для бездомного кота и мечтает, чтобы вернулся папа.

Алиса молчала шесть лет. Не просила денег и не шантажировала. Она растила нашего ребенка одна.

А я... я верил лжи.

Но теперь я все исправлю. Заберу их в Москву. Дам Сереже все, чего он заслуживает. И Алисе тоже.

Даже если она возненавидит меня за все, что я сделал — неважно. Главное, чтобы мой сын больше никогда не мерз, не голодал и не воровал еду для котов.

Машина подъезжает к аэропорту. Я выхожу и иду к ангару, где уже готовят к вылету мой самолет.

Глава 5

Алиса

Вечером тридцать первого декабря я накрываю на стол на крошечной кухоньке, а Сережка крутится рядом, помогая расставлять тарелки.

— Мам, а можно я Ваське кусочек колбаски от оливье оставлю? — спрашивает он, украдкой пряча ломтик в салфетку.

Я улыбаюсь и достаю из холодильника баночку кошачьих консервов.

— А я уже купила Ваське к празднику специальный подарок. Вот, смотри.

Сережка разворачивается ко мне, и его глаза становятся огромными.

— Это Ваське? Настоящая кошачья конселва?

— Настоящая, — киваю я. — Завтра отнесем ему. Пусть тоже Новый год встретит по-человечески.

Сережка бросается ко мне и обнимает за талию.

— Ты самая лучшая мама на свете!

У меня перехватывает горло. Господи, как же я люблю сына. Как хочу дать ему больше, чем банку дешевых консервов для бездомного кота.

— Мам, а ты знаешь, что бы я еще хотел? — мечтательно говорит Сережка, отпуская меня и снова занимаясь салатом.

— Что же?

— Собаку. Большую. Или хотя бы следнюю. Я бы ее выгуливал, и колмил, и мыл.

Он замолкает, а потом добавляет тише:

— Ну, когда у нас будет большой дом свой.

Слезы подступают к горлу, и я отворачиваюсь к плите, делая вид, что помешиваю что-то в кастрюле.

Большой дом. Собака. Такие простые детские мечты. Но для меня — абсолютно несбыточные.

Особенно после того, что я узнала сегодня утром на работе.

Комбинат покупают. Какой-то московский инвестор. Говорят, он полностью модернизирует производство. Заменит людей на автоматизированные системы упаковки. А это значит, что большую часть рабочих сократят.

Меня в первую очередь. Мать-одиночка с незаконченным высшим — идеальная кандидатура на увольнение.

Что я буду делать? Где искать работу в этом городке, где и так ничего нет?

— Мам, а что ты мешаешь? Там же только вода в кастлюле, — голос Сережки возвращает меня к реальности.

— Ой, — я быстро вытираю глаза. — Задумалась. Давай лучше салат доделаем. Вот, выдави майонез и размешай.

Прогоняю тяжелые мысли. Сегодня праздник. Пусть у нас почти нет денег, пусть впереди неизвестность — сегодня я должна подарить сыну радость.

Я расставляю на столе наш скромный праздничный ужин: оливье, винегрет, нарезку из самой дешевой колбасы, мандарины. В духовке допекается маленькая курица — единственное мясное горячее, которое я могла себе позволить.

Сережка торжественно несет из комнаты еловую ветку в вазе. Я нашла ее вчера на елочном базаре, когда продавцы уже собирались закрываться. Они отдали мне ее бесплатно — все равно выбрасывать.

Мы украсили ветку самодельными игрушками из бумаги, и теперь она стоит на столе, почти как настоящая елка.

Под веткой лежит скромный подарок — новые шерстяные носки и шапка для Сережки. Старая шапка совсем тонкая, для наших морозов не подходит. Я копила на эти носки и шапку два месяца.

— Мам, а можно я уже отклою подалок? — нетерпеливо спрашивает Сережка.

— После боя курантов, как положено, — улыбаюсь я.

Он надувает губы, но послушно кивает.

Достаю из холодильника бутылку с лимонадом и включаю телевизор. До полуночи двадцать минут.

Сережка забирается ко мне на колени, и мы сидим, прижавшись друг к другу, глядя на экран, где празднично одетые певцы и артисты поют и танцуют.

Я обнимаю сына и думаю о том, что, несмотря ни на что, я счастлива. Потому что у меня есть смысл: мой мальчик. Мое все.

И тут в дверь звонят.

Я вздрагиваю. Кто это может быть в такое время? Соседка баба Нюся уже спит — она всегда рано ложится.

— Кто это? — удивленно спрашивает Сережка.

— Не знаю, сынок.

Открываю дверь и застываю на месте, увидев на лестничной площадке убогого подъезда Алексея Болгарева.

Не может быть. Это галлюцинация. Усталость. Стресс.

Я зажмуриваюсь и снова смотрю на него. Но он и не думает исчезать.

Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Не могу думать.

Что он здесь делает? Почему он пришел? Зачем?

— Здравствуй, Алиса, — раздается его знакомый до боли голос, который я слышала во снах все эти годы.

— Мам! — Сережка выглядывает из-за меня. — Это кто?

Я судорожно сглатываю и не могу произнести ни слова.

— Твой папа, — отвечает Болгарев вместо меня...