Разведи меня со Смертью

На выходе Морра позвала меня. Роан ушёл в прихожую, оставив дверь открытой.

— Когда он попросит тебя спасти его любой ценой, не отвечай сразу.

— Я сама устанавливаю цены.

— Пока да.

Я хотела спросить про мать, но Морра снова взяла чашку, и разговор закончился. У самой двери женщина в переднике сунула мне в ладонь кусочек хлеба.

— Она ест, когда никто не видит, — прошептала та. — Никому не рассказывайте.

Я посмотрела на хлеб. Обычный, с подгоревшей коркой. И почему-то именно эта подробность не давала мне покоя всю обратную дорогу.

Глава 7

Условия бессмертия

Роан снял комнату в трактире напротив конторы. Я узнала об этом, когда Нелла объявила, что у нас теперь есть собственный памятник с завтраком и ужином. Он приходил рано, уходил после работы, вёл себя вежливо и раздражал меня отсутствием очевидных пороков.

На третье утро я застала его у окна: он зашивал разрыв на пальто. Шил мелко и аккуратно. Я остановилась на пороге.

— У вас есть деньги на портного.

— Есть.

— Вы принципиально отнимаете у людей заработок?

— У портного не было свободного часа. А дырка у меня.

Я села напротив. Решила, что пора перестать изучать его достоинства и заняться недостатками.

— Расскажите о полке.

Он убрал иглу в деревянный футляр.

— Восемьдесят четыре человека. Мы оказались отрезаны у Серого перевала. Королевский обоз ушёл раньше, чем обещал. Я получил предложение вывести солдат через служебные ворота Морры. Взамен — командование после окончания земного срока.

— Все согласились?

— Вслух — да. Письменно — не все умели.

— Вы объяснили, что земной срок может кончиться прямо на перевале?

Роан посмотрел на зашитый рукав.

— Я тогда и сам не понял. Мы вышли в туман. Наутро я был живой. Они уже нет.

В конторе скрипнули половицы. Нелла задержалась у лестницы, затем тихо ушла наверх.

— После перехода полк охранял дороги, по которым идут умершие. Сначала я служил вместе с ними. Потом меня стали возвращать в человеческие войны. Каждый раз говорили: ещё один приказ, и обязательство кончится.

— Кто говорил?

— Представители короны. Свидетели. Иногда голос из обруча. Морра почти не общалась со мной лично.

— Вы никогда не спрашивали, почему обещание не исполняется?

Он поднял голову.

— Спрашивал. Получал новые бумаги. В них была моя подпись и подписи солдат. Я считал, что разбирающиеся в праве знают больше.

От такой фразы мне следовало бы чувствовать профессиональное превосходство. Я почувствовала злость на людей, которые умели сделать из чужого доверия длинный коридор без выходов.

Роан рассказал о своих ранах. Плоть восстанавливалась, переломы срастались за часы, но боль оставалась. При каждой смертельной ране обруч затягивал связь с полком, отнимая у мёртвых возможность закончить службу. Об этой части он узнал только недавно — от капитана, сумевшего явиться без приказа.

— Поэтому вы не позволяли мне касаться пальто? — спросила я. — Когда я вчера хотела убрать с плеча ножницы?

— Они могли вас зацепить. К моим вещам привязано достаточно неприятного.

Я сняла со стола ножницы, положила их в ящик и заставила себя не придумывать ему оправданий раньше, чем он их попросит.

— На время дела вы не выполняете распоряжения о новом наборе. Не даёте клятв. Не умираете намеренно ради удобства.

— Последнее обычно не входит в договор с адвокатом.

— С ведьмой. У нас тариф шире.

Он согласился. Я записала условия, оставив право отказаться от моих услуг без передачи обязательств. Когда Роан взял перо, пальцы на мгновение дрогнули.

— Можно не сейчас, — сказала я.

— Я хочу сначала прочесть.

Он читал долго. Спрашивал о словах, которые другие люди стеснялись уточнять. На втором листе заметил, что возмещение расходов можно истолковать слишком широко. Я вычеркнула формулировку и вписала предел суммы.

— Вас это не злит? — спросил он.

— Что клиент читает?

— Что не доверяет.

Я пододвинула чернильницу.

— Доверять легче тому, кто разрешает проверять.

Он подписал. Я поставила рядом свою подпись — новую, с прямым «д». Потом замерла.

В брачном приложении буква была другой.

Я не успела достать футляр: с улицы закричали. На площади перед трактиром стоял человек в старом военном мундире. Сквозь его грудь я видела белую стену булочной.

Он поднял руку к козырьку и сказал Роану:

— Командир. Надо поговорить, пока нас снова не позвали.

Глава 8

Ночь всех вдов

Капитан Ивар отказался входить через дверь. Он утверждал, что после смерти приобрёл право хотя бы не пользоваться дверями без необходимости. Я попросила не проходить сквозь несущие стены. У нас и так была трещина у лестницы.

Он выглядел человеком лет сорока, с тяжёлой челюстью и отсутствующим левым ухом. Мундир был тщательно вычищен. На груди болтался пустой жетон.

Роан встал, но Ивар велел ему сидеть.

— Здесь не плац. И мне не надо, чтобы у вас снова заболело от чувства вины.

Я поставила третью чашку. Ивар посмотрел на неё и вежливо поблагодарил, хотя чай остался совершенно неподвижным.

Он рассказал, что мёртвым сообщили о последнем смотре. После него полк должны были перевести в бессрочный резерв, где имена теряли связь с прежней жизнью. Без имени человек становился удобнее в службе: ему больше некуда было возвращаться даже в воспоминаниях.

— Командиру говорили, что так нас освободят, — сказал Ивар. — Мне почему-то это освобождение не понравилось.

— Вы можете подтвердить условия первой клятвы?

— Не все. Память о перевале каждый год отрезают понемногу. Но есть свидетели, которые ещё живы. Вернее, не умерли окончательно. Сегодня их можно найти на Ночи вдов.

Так называли городской праздник, который я всегда обходила стороной. Вдовы приносили к старому вокзалу письма, оставшиеся после последних слов, и имели право одну ночь посидеть рядом с теми, кого потеряли. Половина жрецов называла это утешением, половина — дурным обычаем. Все брали плату за вход.

Мы пошли вечером. Нелла настояла на сопровождении и надела жёлтый шарф: «Чтобы вы хоть кого-то видели в этой вашей торжественной тоске».

Вокзал был закрыт для поездов много лет. На перроне горели маленькие лампы. Женщины сидели на скамьях, держали письма, иногда разговаривали с пустым местом. Иногда место не было пустым. Я научилась не смотреть прямо, если не хотела оказаться свидетелем чужого прощания.

У дальней колонны старуха кормила призрака с ложки. Еда проходила сквозь него в миску на коленях. Он сердился; она велела не разговаривать с полным ртом. Я отвернулась с внезапной болью в горле.

Роан заметил.

— Хотите выйти?

— Хочу найти свидетеля. Это не всегда одно и то же.

Он кивнул и не стал предлагать ещё раз.

Ивар привёл нас к женщине с прямой спиной. Она сидела без письма, сложив руки на трости. Звали её Агнес. Её муж оказался одним из солдат, подписавших соглашение у перевала. Сам муж не пришёл: после первого года посмертной службы он перестал отвечать на вызовы.

Агнес пережила больше ста лет ожидания. Вдовье поручительство, связанное со службой мужа, удерживало её тело в одном возрасте: не возвращало молодости, просто не давало постареть дальше. Такие записи нередко предлагали семьям военных как милость. Я спросила, знает ли она, что собственное ожидание можно прекратить отдельно. Агнес ответила, что знает. Хотела сперва получить известие о муже, а потом закрыть обе записи.

Агнес посмотрела на Роана.

— Наконец решили заняться людьми, которых вывели?

Он снял шляпу.

— Да.

— Поздновато.

— Да.

Мне хотелось вмешаться, сказать про ложь в договорах и неизвестные условия. Я удержалась. Агнес имела право на ответы, не подготовленные мной для его защиты.

Она передала мне сложенный лист. Муж успел написать перед переходом, что им обещали службу до окончания войны. На обороте стоял оттиск свидетеля: маленькая белая птица с расправленными крыльями.

Такие птицы сидели у Эмриса в кухне.

Я решила, что сходство случайно: знак принадлежал древней гильдии, и мой наставник носил его по праву. Тем не менее лист убрала отдельно.

Перед уходом Агнес спросила, могу ли я развести мёртвого человека с присягой.

— Если сохранилась его воля и её можно подтвердить.

— Тогда найдите моего мужа. Не возвращайте мне. Просто найдите ему выход.

Роан стоял рядом и молчал. Я впервые увидела, что молчание бывает поступком, а не способом уйти от разговора.

Глава 9

Неправильная буква

После вокзала мы вернулись в контору. Нелла ушла наверх; её ждал Хельм, стражник с рыжими бровями и талантом появляться именно тогда, когда мы не желали видеть официальных лиц. Я слышала, как она объясняет ему, что приглашение на ужин не является заявлением о намерении вступить в брак.

Роан разложил на столе карты северной границы. Я попросила убрать их. Сегодня меня интересовал единственный вид сражения, в котором я разбиралась лучше него.

Мы поставили рядом три подписи: на старой лицензии, на вчерашнем договоре услуг и на брачном приложении. Нажим совпадал. Завитки тоже. Только «д» в приложении имело старую петлю.

— Раньше я писала так, — сказала я. — Эмрис заставлял упражняться, пока не переставала мазать чернила локтем. Два месяца назад сломала палец. Петля стала неудобной, и я её убрала.

Роан наклонился. Его плечо почти коснулось моего; от пальто пахло дождём и кожей.

— Возможно, через двадцать лет вы снова будете писать по-старому.

— Возможно. Только будущее обычно не сохраняет свежий отпечаток давно сколотой печати. Здесь собрали то, что уже существовало.

Я коснулась серебряного шва ножницами. На миг между листами возникла щель. Роан придержал светильник. В глубине скрывался второй край — будто приложение сложили из сотен очень тонких полосок.

Я вытащила одну пинцетом. На ней уместились три слова: «Подтверждаю продолжение свидетельства».

Живот у меня сжался. Такие строки я подписывала в каждом завершённом деле. Эмрис говорил, что это обязательная часть гильдейской отчётности: подтверждение, что расторгнутый союз учтён, а его стороны не будут вызваны повторно.

— Сколько таких дел вы провели? — спросил Роан.

— Двести одно. Сегодня стало двести два.

Он опустил светильник.

— Тогда не режьте, пока не узнаем, связаны ли с ними люди.

Я замерла. В сумке ещё лежал договор Веры, а наверху Вера спала впервые без принудительной улыбки. Я не знала, что случится, если вынуть собственную подпись из бумаги, которая почему-то пришла из будущего.

— Хорошо, — сказала я. — Не будем.

Ненавидела это «не будем». Мне хотелось резать, жечь, ударить кого-нибудь, кто мог объяснить. Вместо этого завернула лист и закрыла в железной шкатулке.

Роан принёс воду. Я взяла стакан слишком резко и расплескала на пальцы. Он не отдёрнул руку, хотя мог счесть это знаком, что ко мне лучше не подходить.

— Вы можете злиться, — сказал он.

— Спасибо за разрешение. Я уже начала без вас.

Он кивнул, и я рассмеялась против воли.

Потом рассказала про лицензионные строки. Роан слушал, не предлагая немедленно арестовать Эмриса или успокоиться. За это я была ему благодарна. Я ещё не допускала, что человек, вырастивший меня, мог сделать что-нибудь опасное намеренно. Искала чужую руку, ошибку архива, вмешательство богини — всё, что оставляло моё детство нетронутым.

— Завтра спросим его, — сказала я наконец.

Роан не ответил. Я повернулась.

— Вы ему не доверяете?

— Я мало кому доверяю, когда вижу знакомую печать на собственной цепи.

Слова ударили сильнее, чем он ожидал. Я встала.

— Он спас меня после пожара.

— Знаю только с ваших слов.

— Этого недостаточно?

Роан поднялся тоже.

— Для вашей благодарности — достаточно. Для проверки бумаги — нет.

Мы долго смотрели друг на друга. Я понимала, что он прав, и именно поэтому хотела, чтобы он ушёл.

Он ушёл сам. Не хлопнул дверью. Только оставил на столе старую солдатскую записку с белой птицей. Я убрала её в шкатулку к своей подписи и впервые заперла на два оборота.

Глава 10

Письмо жене, которую не спрашивали

Вера Грев пришла под вечер с хлебом, который не удалось испечь.

В корзинке лежал плоский, чёрный по краям блин. По дому он, вероятно, уже успел распространить запах пожара. У нас запах смешался с чернилами, собачьей шерстью и кастрюлей Неллы.

— Я собиралась отблагодарить вас, — сказала Вера.

— Тогда не рассказывайте никому о моих ценах, — ответила я. — Садитесь.

Она осталась стоять. Теперь, когда принуждение к улыбке исчезло, её лицо казалось непривычно серьёзным. Вера то и дело касалась уголков губ, словно проверяла, не вернулось ли заклятие.

— Я думала, сразу станет хорошо.

Нелла без слов налила ей чаю. Вера обхватила чашку обеими руками, хотя в комнате было жарко.

Соседка позвала её пожить у себя. Муж прислал посыльного с шкатулкой украшений и запиской: «Я готов простить твоё помешательство». Родители не брали писем, потому что обряд помолвки устраивали они. Из собственного дома Вера забрала бельё, два платья и материнскую тетрадь с рецептами. В тетради каждый рецепт заканчивался словами: «Мужу нравится».

— Я ненавижу корицу, — сказала она. — А что люблю, не знаю.

Я подвинула корзинку к себе и отломила от неудачного хлеба кусочек помягче.

— Сегодня вы любите хлеб без корицы. Дальше можно не решать.

Она следила, как я жую, с таким ужасом, что пришлось проглотить быстрее.

— Вы не обязаны, — прошептала Вера.

— Поздно. Это уже произошло.

Нелла всерьёз занялась чёрной коркой, пытаясь понять, годится ли она для заточки перьев. Вера наконец села.

Мы разобрали записку мужа. В ней не было нового принуждения. Я проверила подпись, сгибы бумаги, каплю воска на углу. Всё оказалось обыкновенным, и именно это её напугало.

— Значит, если я пойду к нему, вы ничего не сможете сделать?

— Если вас удержат, сможете позвать меня. Если вы сами решите вернуться, это тоже ваше право.

— А вы будете сердиться?

Я убрала проверочное стекло.

Вопрос застал меня врасплох. Я помнила, как сама ждала одобрения Эмриса даже в тех случаях, когда давно уже могла справиться без него. Слишком легко было заменить одного распорядителя собственной жизни другим, особенно если новый распорядитель спас тебя и оказался любезнее прежнего.

— Мне будет жаль, если вам снова причинят боль, — сказала я. — Но я не выдаю клиенткам разрешений жить.

Вера смотрела на меня долго. Потом достала второй конверт.

Это было письмо мужу. На трёх листах она объясняла, почему имеет право уйти: вспоминала унижения, перечисляла семейные обязанности, которые выполняла, и обещала вернуть деньги за свадебное платье. На последнем листе просила не сердиться.

— Исправите? Вы умеете писать убедительно.

Я прочла всё ещё раз.

— Для кого должно быть убедительно?

Она провела пальцем по строке о платье.

— Чтобы он разрешил.

За стеной проехала телега. Грохот колёс дал нам обеим возможность помолчать без неловкости.

— Юридически ваше заявление принято. Ему не нужно соглашаться с вашими причинами. Если хотите написать о вещах или деньгах, я помогу. А это письмо можно пока оставить у себя.

Вера сложила листы. Руки у неё уже не дрожали.

— Я хотела бы забрать швейную машинку. Её подарила тётя. Муж говорит, всё в доме его, потому что дом его.

Вот с этим работать было легче. Мы нашли в старом письме тётки упоминание подарка, составили опись и назначили встречу при независимом свидетеле. Я объяснила, что не стоит ехать одной. Нелла пообещала найти возчика, который не станет обсуждать поведение чужих жён по дороге.

Когда Вера собралась уходить, в дверь постучали.

На пороге стоял посыльный её мужа. В руке он держал меховую накидку. Увидев Веру, просиял и потянулся взять её под локоть.

Она отступила.

— Мне сказано доставить вас домой, госпожа.

— Передайте, что я получила записку.

— Но хозяин велел...

— Вы доставили его слова. Мои доставьте так же точно.

Я положила ладонь на косяк, чтобы дверь не загораживала ей выход. Вера вышла сама, не взяв накидку.

Посыльный посмотрел на меня с тоской человека, которому придётся передавать неприятные известия. Я подумала о Рут и предупредила его, чтобы ни на каком пороге он ничего не обещал.

После их ухода мы с Неллой вынесли хлеб во двор. Тмин понюхал кусок и оскорблённо отвернулся.

— Вот кто действительно умеет устанавливать границы, — сказала Нелла.

Я оставила корзинку на лавке. Утром туда сели воробьи. Им не потребовалось объяснять, почему хлеб получился таким.

Глава 11

Плата за чужую клятву

У Эмриса пахло свежими булочками. Он поставил передо мной тарелку и сразу спросил, отчего я сердита. Я ненавидела, что до сих пор не умела скрывать от него лицо.

— В приложении использованы мои гильдейские подтверждения.

Он не стал изображать непонимание. Придвинул очки, попросил образец, долго читал, затем потёр переносицу.

— Полномочие продолжения. Раньше им обеспечивали непрерывность надзора за расторжениями. Если свидетеля не станет, освобождённые стороны всё равно сохранят защиту.

— Как оно попало сюда?

— Кто-то использовал старую форму как поручительство. У тебя была широко написанная лицензия.

— Вы её составляли.

Эмрис поднял глаза. Я помню, как боялась увидеть обиду. Страшнее оказалось терпение.

— Да. И если я ошибся, буду отвечать. Но сейчас нельзя вынимать подписи по одной. Они могут удерживать решения, принятые в пользу твоих клиенток.

Он сказал именно то, чего я боялась. В комнате стало тесно. Роан стоял у окна и молчал; я почти физически чувствовала, как много ему хочется спросить.

— Кто мог воспользоваться формой? — произнёс он наконец.

— Первый Свидетель. Служба Морры. Королевская палата клятв. У всех сохранились старые права.

— У вас?

Эмрис посмотрел на него поверх очков.

— Я нотариус, господин Сарен. Если кто-то подделает монету, первым подозреваемым не обязательно становится человек, умеющий считать.

— Но последним его тоже делать не следует.

Я положила ладонь на стол, останавливая разговор. Слишком легко было превратить Роана во врага, который мешает мне верить в хорошее.

Мы попросили копии всех гильдейских подтверждений. Эмрис согласился подготовить их к вечеру. Затем показал способ временно изолировать приложение от моей лицензии: серебряная игла должна была прошить каждую самостоятельную сторону, не касаясь текста о браке. Иглы у него не было. Её хранили портнихи последних платьев, когда шили одежду для умерших.

— Значит, искать их, — сказала я.

— Сначала найдите первоначальное волеизъявление. Без него даже игла ничего не решит. Последний живой свидетель перевала — королева Изольда. Она покинула человеческий мир, но пока не прошла дальше.

Я знала это имя из школьной истории: Изольда умерла почти сто лет назад. Её портреты висели в городской палате. На всех она выглядела женщиной, которой художник мешает закончить обед.

Эмрис дал нам разрешение на вдовий поезд. Я собиралась уйти, когда он взял меня за руку.

— Ты можешь оставить мне лицензию на проверку.

Роан чуть повернулся, но не вмешался.

— Пока она понадобится мне в дороге, — ответила я.

Эмрис отпустил не сразу. Это длилось едва ли дольше вдоха, но я заметила.

На улице Роан спросил, что я решила.

— Получить копии. Проверить самостоятельно. Не принимать ни его веру, ни ваше недоверие как готовое доказательство.

Он кивнул.

— Это справедливо.

— Тогда перестаньте выглядеть так, будто я только что выдержала экзамен.

Он впервые рассмеялся громко. Проходившая мимо женщина оглянулась; я тоже едва не оглянулась на звук, словно его издал кто-то другой.

В конторе нас ждала Вера. Она уже нашла комнату у родственницы и работу в пекарне. Хотела вернуть аванс: муж заявил, что любое прекращение отчётности снова свяжет их, а значит, развод ненадёжный.

Я усадила её, раскрыла лицензию и показала, где зарегистрирована её свобода.

— Вам не нужно возвращаться.

Она слушала, поглаживая кошку, и не сразу поверила. Я повторила медленнее, без профессиональных слов.

Потом на моей печати проступила серая полоска. Я прикрыла её пальцем и продолжила объяснять.

Роан видел. После ухода Веры не стал задавать вопросов. Просто сел рядом и помог мне переписать её решение на независимом бланке, без строки о продолжении.

Глава 12

Мёртвый полк

Солдаты ждали в старом арсенале. Не потому, что любили мрачные помещения: на открытом воздухе их быстрее отзывал обруч. Каменные стены хотя бы замедляли приказ.

Я вошла и остановилась. Восемьдесят четыре человека повернулись ко мне. У каждого было лицо. Я почему-то готовилась увидеть одинаковые тени — так удобнее думать о чужой беде, пока не приходится запоминать имена.

Ивар представил нас. Роан снял шляпу. Никто не отдал ему честь.

Первый час оказался ужасным. Солдаты говорили одновременно. Требовали объяснений, возмущались, спрашивали, почему всё это время он уходил наверх, в человеческий мир, а они оставались. Роан стоял и отвечал. Иногда не мог ответить, и тогда так и говорил.

Я пыталась записывать, но бросила. Отдельные слова не передавали того, что происходило.

У окна сидел молодой парень с перевязанной шеей. Погиб в девятнадцать, прослужил после смерти больше ста лет. Он спросил Роана, помнит ли тот, как обещал вернуться за каждым.

— Помню.

— А вернулись за ведьмой.

У меня загорелись уши.

Роан посмотрел на него.

— Я пришёл за помощью. Один не умею.

Парень отвернулся, но перестал спорить.

Позднее мы разбирали их жетоны. Каждый был носителем отдельной клятвы. На части сохранились слова о войне, на других стояло только согласие исполнять приказы. Я попросила позволения прочитать вслух то, что они действительно подписали.

Один за другим люди вспоминали перевал. Кто-то помнил снег, кто-то мокрую бумагу. Оказалось, им читали разные тексты. Роан услышал предложение сохранить отряд, Ивар — службу до окончания войны, младшие — приказ следовать за командиром. Подписи свели на одном листе уже после.

Я ощутила знакомое профессиональное бешенство. В нём было даже некоторое облегчение: вот механизм, который можно показать, а не просто назвать несправедливостью.

— Если согласие различалось, — сказала я, — нельзя считать вашу общую службу единым добровольным союзом. Но каждый должен заявить об этом сам. Командир не может отказаться за вас.

Некоторые хотели остаться. Двое не знали, что делать после окончания службы. Один боялся увидеть семью, от которой когда-то сбежал. Я записала всё. Свобода не становилась ненастоящей от того, что кому-то было страшно ею пользоваться.

К концу встречи Роан выглядел так, словно раны открылись разом. Когда мы вышли, сел на ступеньку и попросил подождать.

Я села рядом.

— Не собираетесь сказать, что они всё равно понимают? — спросил он.

— Нет.

Он наклонил голову.

— Хорошо.

Внизу мальчишки катали бочку. Один изображал знаменитого полководца: махал палкой и требовал не сдавать крепость. Увидев нас, замолчал. Настоящий Роан выглядел слишком усталым для его игры.

— Ваш портрет мешает людям, — сказала я.

— Мне тоже.

Мы посидели ещё немного. Я достала яблоко, разрезала ножом для печатей и протянула половину. Роан взял, хотя вряд ли был голоден. Мне нравилось, что он принимал малую помощь, не требуя за неё простить большую вину.

Поздно вечером Ивар принёс список самостоятельных решений. Семьдесят девять человек хотели окончить службу. Трое просили время подумать. Двое желали остаться хранителями дороги на новых условиях.

Я расписалась только в получении списка. Без обещания продолжения. Серая полоска на печати не расширилась.

Это было мало. В тот вечер мало оказалось достаточно, чтобы снова взяться за работу.

Глава 13

Выходное пособие

Когда остальные солдаты разошлись, возле двери остался один. Он был ниже меня, с узкими плечами и такой аккуратной складкой на брюках, словно собирался явиться не к ведьме, а на смотр.

Ивар подождал его снаружи. Я закрыла журнал.

— Что вы хотели спросить?

— У живых, когда увольняют, выдают деньги.

— Иногда.

— У нас не выдадут?

Я пригласила его сесть. Он представился Келем, полковым сапожником. На войну его забрали через два месяца после свадьбы. Служба за чертой смерти продолжалась так долго, что ни жена, ни её дети от второго брака уже не были живы.