Последний немой сеанс

Она дала ему опору под мелодию. Поль сперва испугался чужого звука и поднял руки, потом начал снова. До знакомого места добрался уверенно. Вера осталась на басу, который требовал продолжения. Мальчик вслушался и неловко нащупал его — не то, которого она ждала, но возможное. Она приняла находку, подвела к ней следующий аккорд. Поль удивлённо посмотрел на их руки.

— Так можно?

— Только не бей. Оно никуда от тебя не денется.

На третьем повторе он перестал заглядывать ей в лицо. Вера слышала, где он предугадывает, а где ещё ищет, и могла подождать, не выдавая ожидания. У двери появилась мать Поля. Хотела что-то спросить, увидела сына и остановилась.

Когда музыка кончилась, мальчик потянул Веру за рукав.

— Запишите.

— Ты сам запишешь. Вот здесь.

Она раскрыла тетрадь на чистой странице и дала ему карандаш. Пока он выводил первые неуверенные ноты, мать позвала Веру в прихожую. Заплатила за урок, извинилась за чемоданы, сказала, что весной обязательно вернутся к прежнему времени.

— По воскресеньям, как всегда. Я вам напишу.

Вера держала перчатки за пальцы, не надевая.

— По воскресеньям я, возможно, больше не смогу.

Мать Поля посмотрела на неё так, будто Вера первой задумала уехать.

— Но мы только наладили.

— Я понимаю. Давайте весной договоримся заново. Может быть, утром в четверг.

— У него занятия.

— Тогда в другой день.

Женщина кивнула без прежней уверенности. Её право на воскресный час казалось ей естественнее любого нового Вериного дела. Из комнаты крикнул Поль: у него не помещалось окончание.

Вера вернулась, показала, как перейти на следующую строчку. Он прижал ладонью тетрадь, чтобы никто не закрыл, и спросил, можно ли взять её с собой. Мать сказала, что для этого ноты и существуют. Но смотрел он на Веру, и ответить пришлось ей.

— Возьми. Только не отдавай чемодану место у пианино.

Она вышла с деньгами за последний урок и без обещанного следующего. На улице вдруг стало страшно: зал ей ещё не принадлежал даже на бумаге, а одно надёжное воскресенье она уже оттолкнула. Вера остановилась у витрины, натянула перчатки и вернулась к дороге. Поворачивать назад, чтобы объяснять матери Поля, что она передумала, было бы хуже.

* * *

В воскресенье Филипп работал в «Алуэтт» один. Пеллетье нашла замену пианистке; Вера не просила назвать имя и лишь вечером, когда муж вернулся, спросила, хорошо ли играли.

— Спокойно, — ответил он, снимая ботинки.

— Это как?

— Я не слышал жалоб.

Вера рассмеялась. Филипп посмотрел на неё с пола.

— Что я должен сказать? Я наверху был.

Она присела рядом, помогла распутать мокрый шнурок и рассказала про Поля. Муж слушал, уже перестав тянуть ботинок. Потом сказал, что ей надо было сперва посмотреть, подпишут ли договор. Вера отпустила шнурок.

— Теперь поздно. Подержи пятку.

Он подержал, и ботинок наконец снялся. С этим успехом спорить оказалось легче, чем с потерянным уроком. Вера унесла обувь к двери, а Филипп достал из кармана записку с часом, на который согласился принять их Иосиф Левицкий.

У Левицкого они прождали дольше, чем он обещал. В передней сидел мужчина с перевязанным пальцем и всё время проверял, не проступает ли кровь. Вера подумала, что отрезанный палец здесь, пожалуй, тоже попросили бы подождать минуточку. Но когда их наконец позвали, Левицкий закрыл дверь, отодвинул от себя недописанное и сразу занялся только ими.

У него были две пары очков. Одни висели на шнурке, другие он не мог найти, пока Вера не показала на угол стола. Он поблагодарил, надел найденные поверх своих сомнений и прочёл лист Пеллетье, не задавая вопросов до конца.

— Хотите, чтобы я отговорил? — спросил он потом.

— Хотим, чтобы объяснили, что подписываем, — ответила Вера.

Левицкий отложил лист.

— Пока вы ничего не подписываете. Это пожелания. Хорошо, что их написали. Теперь выясним, какие останутся в договоре.

Филипп вынул свои записи. Он начал с пола и крыши; Левицкий вернул его к сроку, затем попросил все бумаги, которые супруги принесли о себе, и долго сверял имена. Не позволил Лиде стать переводчицей даже задним числом: когда Вера сказала, что дочь могла бы переписать им французский текст, он ответил, что переписать можно кому угодно, но отвечать за объяснение сегодня будет он.

Это успокоило Филиппа сильнее, чем добрые слова об удачной цене. Он поставил обе ступни на пол и перестал держать колени так, будто собирался в любой момент уйти.

Левицкий согласился просмотреть подготовленный договор, перечень вещей и хозяйские книги. За отдельную плату съездить в зал, если понадобится. Филипп спросил, нельзя ли обойтись без поездки. Левицкий посмотрел на его список.

— Если вы отличаете исправную печь от обещания исправить печь, можно. За аппарат я всё равно вам ничего толкового не скажу. А вот эта строчка плохая.

Он показал на фразу, под которой Пеллетье от руки перечислила текущие расходы. Фраза позволяла при желании включить в них почти всё, вплоть до старой течи.

— Она обещала сама сделать крышу, — сказал Филипп.

— Пусть это будет там же. Срок и что именно. Не потому, что она непременно обманет. Через полгода вы оба будете помнить разговор по-разному.

Вера потянулась за листом. Левицкий подождал, пока она дочитает, затем спросил, кто будет вести дело и кто останется в зале в часы показа.

Они ответили одновременно.

— Я наверху, — сказал Филипп.

— Я у пианино.

Левицкий посмотрел на них поверх очков.

— Превосходно. Значит, у дверей сама судьба.

Филипп хотел назвать дочь и не назвал. Лида работала в мастерской, возвращалась уставшая, уже просила вечера для своих чтений. Одно дело — помочь родителям в воскресенье, другое — провести все вечера за их маленьким окошком.

— Наймём человека, — сказала Вера.

— Сколько вы ему оставили?

Филипп достал расчёт. На строке помощников стояла сумма, которой едва хватило бы на несколько коротких выходов в неделю. Он считал чужую работу отрезками между собственными: продать билеты перед началом, закрыть окошко, подмести после. Пеллетье весь вечер оставалась внизу. В пятницу это казалось удобством, теперь оказалось отдельной работой.

Домой они шли молча. У лавки Филипп остановился, пропуская женщину с детской коляской, и сказал:

— Придётся первое время реже открывать.

— Нас и так никто не знает.

— Или Лида будет за нас сидеть.

Вера не ответила. Женщина пыталась втащить коляску на высокую ступень; Филипп помог поднять передние колёса. Из-под одеяла раздался возмущённый крик. Оба взрослых извинились перед ребёнком, и только после этого Филипп вернулся к жене.

— Два вечера оставим закрытыми, — сказала Вера. — Понедельник и вторник. Я в понедельник могу брать уроки.

— А я чинить чужие аппараты.

Она посмотрела на него.

— Только не обещай сразу весь день. Свой тоже будет ломаться.

* * *

Пеллетье сперва отказалась менять лист. Сказала, что они собираются держать кинематограф, а не судиться с ней. Филипп заставил себя молчать, пока Вера раскладывала на полочке бумаги. Он боялся, что, начав отвечать, снова сведёт всё к плохо закреплённой петле, где был прав без всякой чужой помощи.

— Мы хотим, чтобы вы приезжали к дочери с деньгами, — сказала Вера. — А не сюда с плотником.

— Я ещё не уехала.

— Поэтому и можно договориться.

Разговор занял почти час. Хозяйка показала счёт за ремонт, объяснила, где сверху проходит течь, потом рассердилась, что Филипп хочет поднять две доски вместо одной. Он провёл её в зал, присел, попросил наступить. Пеллетье ступила осторожно; доска выдержала. Филипп попросил наступить как человек, который заплатил за билет и не знает, где следует беречь хозяйское имущество. На этот раз пол качнулся.

Пеллетье отняла ногу.

— Вторая тоже, — сказала она. — Но обивка ваших кресел — уже не моя забота.

Потом она привела Адель Моро, вдову трамвайного служащего. Моро жила в соседнем дворе и прежде приходила на воскресные показы, когда Пеллетье не справлялась одна. Она была невысокая, широкая в плечах, с удивительно маленькими кистями. Вера подумала, что такие руки легко пройдут в кассовое окошко, и немедленно устыдилась способа выбирать себе человека.

Моро выслушала часы, спросила о плате и поправила Филиппа, считавшего уборку частью времени после последнего зрителя.

— Последний уходит, когда ему надо. Я ухожу, когда мы условились. Если дольше — вы доплачиваете или метёте сами.

— В зале останусь я, — сказала Вера.

— Тогда договоримся.

Но договорились не сразу. Моро отказалась от работы по вторникам, которых у них всё равно не было в расписании, и от раннего воскресенья, которое они успели придумать по дороге. По утрам она ходила к сестре. Вера спросила, нельзя ли иногда поменяться; Моро ответила, что сестра не меняется. На первые недели условились о пяти вечерах: среда, четверг, пятница, суббота и воскресенье. Дополнительный дневной показ предстояло обсудить отдельно, когда станет понятно, есть ли на него зрители.

Уходя, Моро забрала у Пеллетье фонарик, осмотрела и вернула.

— Этот оставьте. Новый покупать не надо.

Старую вещь она одобрила так уверенно, что Филипп впервые за день почувствовал себя не единственным человеком, которого беспокоит лишняя покупка.

Берту Жиро Вера встретила на следующий день. Та пришла забрать ноты. Ещё кашляла, держала перчатки, прижав к ладони носовой платок, и постояла у входа, пока Пеллетье говорила с мастером. Вера сразу узнала её, хотя прежде не видела: женщина смотрела на пианино слишком внимательно для зрительницы.

— Я Турчанинова, — сказала Вера. — Буду здесь играть.

Жиро кивнула.

— Мне сказали.

Вера хотела спросить о здоровье. Потом — предложить воды. Пока выбирала между двумя бесполезными вежливостями, Берта сама пошла к инструменту и вынула из-под крышки несколько сложенных листов. Пеллетье вышла из служебного коридора, увидела её и принесла заранее приготовленный конверт.

Жиро пересчитала деньги, расписалась в хозяйской тетради. Попросила вернуть карандаш с серебристым колпачком, который оставила на кассе. Карандаш искали втроём; нашли за коробкой старых корешков. Вера обрадовалась находке больше, чем следовало.

— Нижний ля западает, — сказала Берта, убирая карандаш.

— Я заметила.

— А фа в середине иногда не отвечает. Не всегда. Как раз забудете — не ответит.

— Придёт настройщик.

— Хорошо.

У Веры было чувство, что обещание о настройщике прозвучало хвастовством перед человеком, которому годами говорили потерпеть. Она отступила, давая Берте пройти, и не удержалась:

— Вы нашли другое место?

Жиро остановилась.

— Пока поправляюсь. Потом буду искать.

Больше она ничего не добавила. Вера проводила её до ворот. На улице Берта закутала горло и пошла в сторону церкви, не оглядываясь на птицу над входом.

Вернувшись, Вера села на скамью у пианино. Сложенный картон держал ножку ровно. На пюпитре остался светлый прямоугольник там, где лежали Бертины ноты. Филипп позвал её посмотреть, как сняли первую доску. Она ответила, что сейчас придёт, и ещё несколько секунд смотрела на чистое место.

* * *

Подписывали в четверг, у человека, который готовил бумаги Пеллетье. До этого Левицкий вернул супругам текст с пояснениями. Договор и перечень имущества прочитали; недостающие сведения внесли, подписи и согласия, которых потребовали по их документам, получили. Левицкий велел Филиппу взять отдельный лист о ремонте, и Филипп трижды проверил, что тот лежит вместе с остальными.

Вера поставила подпись после мужа. Почерк вдруг показался ей школьным, слишком старательным для взрослой женщины, которая собиралась платить семьсот пятьдесят франков ежемесячно независимо от того, захочется ли людям смотреть её картины. Она закончила последний завиток, отложила перо и увидела, что Филипп держит для неё промокательную бумагу. Он не спешил приложить её за Веру.

Полторы тысячи обеспечения и семьсот пятьдесят за первый месяц перешли Пеллетье. Отдельная расписка осталась у супругов. Начинать им предстояло с первого ноября, после обещанного ремонта; до того зал продолжала вести хозяйка. Годовой срок показался Филиппу одновременно безнадёжно коротким и почти непереносимым. За год можно было испортить всё, что собирали четыре года. На год нельзя было спрятаться от дела под предлогом неудачной недели.

Пеллетье убрала свою копию. На улице её ждала подруга, собиравшаяся помочь с поездкой в Тур. Хозяйка ещё раз напомнила, что отъезд не мешает ей получать известия о кинотеатре, пожала обоим руки и пошла к двери.

Они остались втроём с человеком за столом. Тот уже придвигал другую папку, но Филипп не вставал. Вера осторожно коснулась его запястья.

— Всё.

Он посмотрел на неё, затем опустил глаза на листы. Собрал их, выровнял о край стола, убрал в папку, которую принёс из дому.

На лестнице Вера спросила:

— Ты сейчас доволен?

— Спроси в ноябре.

— Я сейчас спрашиваю.

Филипп остановился на ступени ниже неё. Они оказались почти одного роста. Он хотел ответить что-нибудь предусмотрительное, но Вера не отпускала его рукава.

— Доволен, — сказал он. — Очень.

Она поцеловала его, неловко задев подбородком щёку. Сверху спускался служащий; Филипп отодвинулся к перилам, пропуская. Вера не стала прятать лицо. Ей хотелось ещё постоять на этой лестнице, пока всё не началось, но муж уже взял её под руку, и они пошли к выходу, прижимая к себе папку с чужими словами и своими подписями.

Глава 5. Публика знает лучше

В первый вечер Вера три раза выходила посмотреть на часы в витрине булочной. Собственные часы в зале отставали, Филипп обещал заняться ими после открытия, а на улице время шло с такой оскорбительной исправностью, будто его никто не просил подождать.

До начала оставалось двадцать минут. Во дворе стояли двое мужчин, оба курили, оба уже сказали, что пришли не к ним. Один ждал приятеля, другой просто нашёл место без ветра. Вера кивнула им, вернулась в зал и сразу услышала голос Моро:

— Если будете так ходить, они решат, что закрыто.

— Почему?

— Все уходят. Никто не приходит.

Вера остановилась у кассы. На блюдце рядом с билетными книжками лежала мелочь для сдачи, монеты по нескольку разложены друг на друга. Моро проверяла фонарик. Синий передник она принесла свой, надела поверх платья, завязала сзади и попросила больше не предлагать ей место на стуле: ей пока удобнее стоять.

Первое ноября было днём, когда многие вспоминали умерших; с кладбищ возвращались люди с пустыми корзинами для цветов, и Вера вдруг испугалась, что они выбрали для начала совсем неподходящий вечер. Дату обсуждали как начало месяца, как день передачи и первый оплаченный срок. Теперь за ней стояли чужие семейные обычаи, о которых они почти не думали.

Лида пришла прямо из мастерской. На ней была новая шляпка — точнее, старая, но переделанная так, чтобы никто не догадался о прежнем владельце. Она остановилась посреди двора и осмотрела вывеску. Жаворонка отмыли, надпись обвели; Филипп сам поднялся на лестницу, пока Вера держала её внизу и не позволяла наклоняться дальше, чем можно удержать руками.

— Теперь птица сердитая, — сказала дочь.

— Ей не заплатили за малярные работы, — ответила Вера.

— Папе тоже?

— Папа хотя бы обедал.

Лида сняла перчатки, вынула из сумки несколько листков и протянула матери. Вера увидела своё имя, написанное крупно, с красивой длинной буквой V. Ниже шло обещание русской музыки, а ещё ниже — название картины и время.

— Я только несколько сделала. Жанин помогла.

— Когда?

— Вчера. После работы.

Вера держала листок за края. Имя выглядело почти незнакомым: Véra Tourtchaninoff. Так записывали фамилию в некоторых французских бумагах, и она научилась узнавать её раньше, чем сумела полюбить. Теперь дочь превратила неудобные буквы в украшение, а под ними поместила собственную маленькую уверенность, что мать может привлечь людей.

— Я ведь не буду весь вечер играть русскую музыку.

— Но иногда будешь.

— Под эту комедию? Лида…

Дочь отняла один листок, посмотрела на него.

— Если написать «пианино», никто не придёт. Оно везде есть.

— К нам идут на картину.

— Пока никто не идёт.

Моро подняла голову, но не вмешалась. Вера почувствовала обиду, хотя дочь сказала ровно то, о чём она сама думала пять минут назад. Филипп спустился за оставленным ключом и увидел листок.

— Красиво, — сказал он.

— Очень, — ответила Вера. — Теперь осталось найти балалайку.

Филипп прочёл и почесал бровь краем ключа.

— Убери «русская». Напиши «живая». Правда будет.

Лида посмотрела на отца так, словно он предложил вывесить над пекарней «съедобный хлеб».

— Все знают, что живая.

Он пожал плечами.

— Тогда просто имя.

Вера вернула дочери оставшиеся листы. Она не хотела превращать первые минуты собственного дела в урок о том, как нельзя помогать матери. Сказала, чтобы эти пока не раздавали, а потом вместе придумают другие. Лида сунула их обратно в сумку, сразу смяв один угол. Ей было достаточно ясно, что получилось плохо.

У ворот остановилась мадам Рено. Пришла с сестрой, о которой Вера до сих пор не знала. Сестра была ниже, суше и держала шляпу так прямо, будто несла на голове стакан. Обе купили билеты. Вера едва не предложила им пройти просто так, но Моро уже оторвала два корешка и положила деньги на блюдце. За ними показался Буайе.

— Птичку хорошо помыли, — сказал он. — А картина прежняя?

— Новая программа, — ответила Вера.

— Новая для кого?

— Для нас с вами.

— Я вас предупреждал, у меня большие возможности. Мог уже видеть.

Он заплатил и ушёл в зал, прихватив вместе с билетом чужую перчатку с полочки. Моро окликнула, он вернул перчатку с таким достоинством, будто именно для этого её и брал. Лида засмеялась. Вера заметила, что дочь больше не держит сумку поперёк груди.

Через несколько минут во дворе стало тесно. Люди приходили по двое и по трое, останавливались прочесть афишу, спрашивали, давно ли переменился хозяин, оставалась ли прежняя плата и будет ли опять показываться тот толстый комик, которого они любили. Вера отвечала, не успевая ни обрадоваться, ни испугаться. Один мужчина говорил только с ней, отказываясь от ответов Моро. Хотел знать, не стали ли картины теперь русскими. Вера показала ему французское название на афише.

— А написано про музыку, — сказал он.

Она посмотрела на дочь.

Лида отвела глаза.

— Ты уже раздавала?

— Только два. С утра.

Вера выдохнула.

— Картина французская, — сказала она мужчине. — Музыка моя. Если не понравится, в следующем антракте скажете мне лично.

— А вы будете играть?

— Да.

— Тогда не отвлекайтесь на меня. Я послушаю.

Он купил билет. Вера осталась у полочки ещё мгновение, потом повернулась к дочери:

— Лида, садись. Скоро начинаем.

— Я могу помочь.

— Можешь. Посмотри из зала, всё ли видно.

Дочь пошла, хотя по лицу было заметно, что ей дали детское поручение. Моро проводила её фонариком до первого свободного места, и Вера вдруг подумала: шестнадцать лет, шестой год во Франции, а собственный вечер в кино у неё до сих пор каждый раз с чьего-нибудь разрешения.

* * *

Настройщик пришёл за два дня до открытия. Разобрал пианино, увидел заботливо подложенный под скамью картон и сперва исправил ножку, хотя его звали совсем не для этого. Филипп стоял рядом, обиженный чужой лёгкостью. Потом мастер добрался до инструмента, и обида прошла: выяснилось, что терпеть надо будет дольше, чем предполагала Вера.

Нижний ля теперь отвечал. Среднее фа тоже. Пианино не превратилось в концертный рояль, но сегодня Вера могла выбрать тихий звук и не бояться, что вместо него получится пустота. Она поставила на пюпитр свои листы. В них было несколько названий и короткие пометки, понятные только ей: не вся музыка вечера, а места, где следовало что-то вспомнить вовремя.

Филипп погасил верхний свет. Из заднего оконца лёг на ткань ровный прямоугольник, и Вера опустила пальцы на клавиши.

В прологе к комедии мужчина в новом костюме собирался на свидание и обнаруживал, что жена ушла, оставив ему ребёнка. Лида засмеялась первой. Потом — кто-то сзади. Вера поймала темп его деловитых сборов, подвела лёгкую мелодию к неожиданному появлению коляски и услышала уже общий смех. Дурацкая выдуманная беда на экране вдруг сняла с неё страх перед настоящей.

Она не смотрела на дочь. Важнее было не пропустить, как герой прячет цветы от жены, затем от самого себя, неловко делая вид, что всего лишь поправляет вазу. В середине сцены Вера попробовала музыкальный поворот, который придумала утром. Оказалось, слишком торопится. Она удержала левую руку, дождалась нужного взгляда актёра и вошла снова.

Под ногами не было картона. Скамья стояла ровно. В первый раз за несколько недель Вера не занималась одновременно музыкой и мебелью.

Первая часть закончилась. Филипп остановил аппарат, зажёг свет на время смены, и разговоры мгновенно выросли из тишины. Буайе объявил, что видел эту картину, но тогда в начале была собака. Мадам Рено посоветовала ему проверить, не в другом ли зале он видел собаку. Мужчина, пришедший из-за русского листка, поднялся и подошёл к Вере.

— Хорошо, — сказал он. — Только вы слишком весело играете, когда жена выходит.

— А надо печально?

— Она же уходит. Ему и так трудно.

Вера посмотрела на экран, где уже ничего не происходило.

— Она идёт к своей матери. А он собирался к другой женщине.

— Я понял картину.

— Тогда почему его жалко?

Мужчина подумал.

— Потому что ребёнок остался с ним.

Вера рассмеялась. Он улыбнулся не сразу, но потом тоже не выдержал и вернулся на место, унося с собой собственное, не вполне исправленное понимание семейного несчастья.

Лида подошла следом.

— Папа должен чуть выше поднять картину. Последнюю строчку надписи из моего кресла закрывает шляпа.

— Чья?

— Женщины впереди.

— Картину нельзя передвигать ради каждой шляпы.

— Тогда скажи ей снять.

Вера увидела ту самую сестру Рено, несущую на голове воображаемый стакан. Встать и попросить её было совсем не трудно — до тех пор, пока не требовалось пройти к собственной первой посетительнице и объявить, что её наряд мешает другому.

Она поднялась. Моро оказалась быстрее. Подошла сбоку, наклонилась, сказала что-то тихо. Женщина не сразу, но сняла шляпу и положила на колени, придерживая двумя руками.

— Спасибо, — сказала Лида.

— Поблагодари её, — ответила Моро. — Ей тяжелее.

Лида послушалась. Женщина посмотрела на неё сердито и сказала, чтобы хотя бы перестала стучать каблуком по спинке кресла. Лида покраснела: она и не заметила, что делала это всё время.

Когда свет погас снова, Вера едва успела сесть.

Последняя часть шла увереннее. Теперь в музыке было место смешному запоздалому раскаянию, раздражению жены и той минуте, когда отец обнаруживал спящего ребёнка у себя на коленях. Вера могла бы сделать эту минуту очень красивой. Вместо этого взяла простую, почти голую мелодию и дала актёру самому удержать лицо на экране. В зале стало тише. Даже Лидин каблук больше не двигался.

После конца хлопнули несколько человек. Вера не знала, кому именно: картине, музыке, появившемуся свету, возвращавшему возможность подняться. Всё равно встала и кивнула. Буайе провозгласил, что в прошлый раз конец был лучше, потому что там всё-таки пришла собака.

— Приведём вам собаку в воскресенье, — сказала Моро. — Только отдельный билет купите.