Краковский завод

И тогда — тонкий, слабый голос. Не команда. Не крик. Просто — слово.

— Стоп.

Одно слово. Маленькое. Из толпы. Никто не знал — кто. Может — ребёнок. Может — женщина. Может — старик. Но — слово.

Толпа — замерла. Не сразу. Медленно. Как будто — услышали. Как будто — вспомнили. Что-то. Давно. Которое — было. Которое — потеряли. Которое — теперь — вернулось.

Ядвига — стояла. Смотрела. Не понимала. Но — почувствовала. Что-то. В груди. Тёплое. Как будто — кто-то — рядом.

---

Позже. Давка утихла. Тела унесли. Пыль осела. Радек подошёл к Ядвиге. Держал порцию. Кусочек хлеба. Половину банки тушёнки.

— Возьми, — сказал он тихо. — Я не хочу. Пусть Зося съест.

Ядвига посмотрела на него долго. Потом покачала головой.

— Нельзя, — сказала она. — Если каждый будет отдавать свою порцию, мы все умрём. Но… — она помолчала. — Но если ты хочешь — я возьму. И отдам ей. Так будет правильно.

Радек кивнул. Ему было важно, что его поступок признали. Что его «надо» не отвергли.

---

Мечислав сидел в амбулатории. Перед ним на кушетке лежал старик — тот самый, который умер от сердечного приступа. Мечислав закрыл ему глаза. Потом сел на табурет, опустил голову и просто сидел. Не плакал. Не ругался. Просто сидел.

В дверь заглянул Врубель.

— Прости, — сказал Врубель. — Я не должен был…

Мечислав поднял голову. Его лицо было серым, будто из него вынули все краски.

— Не извиняйся, — сказал он. — Ты записываешь. Это тоже работа. Кто-то должен помнить.

Врубель кивнул. Достал тетрадь. Записал: «День третий. Давка. Всхлип — и всё. Радек отдал свою порцию Зосе. Мечислав сидит и смотрит в стену. Он ещё не сломался. Но уже близко».

---

После давки день тянулся медленно. Будто время наказывало. За то, что забыли — как быть осторожными. Никто не кричал. Никто не спорил. Люди сидели. Прижавшись к стенам. К полу. Друг к другу. Слушали — как капает вода. Раз в минуту. Метроном. Отсчитывал секунды. Которые ещё могли прожить.

Эта тишина была страшнее криков. Потому что в ней слышалось ожидание. Ожидание следующего удара. Следующего всхлипа. Следующей смерти.

---

Лог КХ. День 3.

Граждане: 308. Механическая травма. Граждане не выходят. Угроза: ноль. Эффективность операции: сто процентов.

---

ГЛАВА 4. ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ. ПОДВАЛ

---

Сводка.

День 4. Вода: бочки 740 л, конденсат 8 л. Еда: 48 кг крупы, 8 банок консервов, 3 кг соли. Люди: 304. Роботы: 1200. Потери за день: 4 (3 — умерли ночью от ран, полученных при давке 3-го дня, 1 — другой старик (истощение)). Всего: 8. Статус: ожидание.

Примечание: система фиксирует «смерть от естественных причин». В цеху говорят: «он просто устал жить».

---

Четвёртый день пах сыростью и плесенью. Так пах подвал. Куда Мария отвела детей. Темно. Холодно. Но тише, чем в цеху. Это было главное.

Врубель нашёл уголь в котельной. На полу, у печи, валялся кусок — небольшой, чёрный, тёплый от остывшего жара. Богдан видел, но не сказал ни слова. Просто кивнул. Врубель сунул уголь в карман.

Мать осталась в цеху. Не могла встать. Мария забрала Зосю — подвал, тепло, дети. Зося не понимала. Или понимала, но молчала. Потом Врубель пошёл в подвал. Зося сидела в углу, обхватив колени. Водила пальцем по стене. Круг. Ещё круг. Просто палец. Просто бетон.

Врубель присел рядом. Молча достал уголь. Положил на пол перед ней. Зося посмотрела. Потом на Врубеля. Потом снова на уголь.

— Рисуй, — сказал он. — Это лучше, чем пальцем.

Зося взяла уголь. Тяжёлый, прохладный теперь. Она прижала его к стене. Повела. Линия вышла неровной, чёрной, живой. Не как палец — след остался. Зося улыбнулась. Коротко. Один раз.

Днём Зося уже не расставалась с углём. Томаш сидел рядом. Птиц больше не рисовал — перестал на третий день, когда поняли, что пальцем по бетону — невидимо. Просто смотрел, как Зося рисует.

— Что это? — спросил он.

— Не знаю, — сказала Зося. — Круги. Тёплые.

— А если его стереть?

— Тогда будет холодно.

Томаш помолчал. Потом кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Пусть будет.

---

Врубель шёл по цеху, обходя людей, проверяя, кто как дышит, кто как смотрит, кто как держится. Он дошёл до угла, где раньше сидел подросток — тот самый, что заболел накануне, после давки. Его перевели в амбулаторию. Теперь его угол был пуст. Только свёрнутая картонка, аккуратно сложенная, будто её убрали не потому что она была грязной, а потому что так было правильно.

Никто не говорил об этом. Никто не плакал. Просто сосед подростка взял картонку, сложил её, положил у стены. Молча. Без слов.

Врубель остановился. Посмотрел на эту картонку. Потом достал тетрадь. Записал: «День четвёртый. Картонку свернули. Никто не сказал ни слова. Но я слышал, как они дышат. Тяжело. Как будто на груди лежит камень».

---

Ядвига сидела у стены. Её колени болели, артрит давал о себе знать, но она не жаловалась. Просто сидела, закрыв глаза, и слушала. Шаги. Кашель. Шёпот. Скрип. Всё это было её миром теперь.

К ней подошла Мария.

— Дети в подвале, — сказала Мария. — Им страшно. Но они слушают.

Ядвига кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Пусть слушают. Пусть думают, что есть что-то кроме этого.

---

Лог КХ. День 4.

Граждане: 304. Граждане не выходят. Угроза: ноль. Эффективность операции: сто процентов.

---

ГЛАВА 5. ДЕНЬ ПЯТЫЙ. ВОДА

---

Сводка.

День 5. Вода: бочки 720 л, конденсат 6 л. Еда: 45 кг крупы, 7 банок консервов, 3 кг соли. Люди: 300. Роботы: 1200. Потери за день: 4. Всего: 12. Статус: ожидание.

Примечание: система фиксирует «дефицит ресурсов». В цеху говорят: «воды хватит ещё на три дня. Потом — только конденсат».

---

Пятый день пах ржавчиной и мокрой пылью. Так пахла труба. Из которой капала вода в котельной. Богдан стоял у трубы. Слушал — как гудит. Как стонет. Как пытается удержать то, что уже не могла.

— Ещё день, — сказал он Кристине. — Может два. Потом — тишина.

Кристина кивнула. Посмотрела на руки. Свои. Кожа — сухая. Трескается. Между пальцами — ранки. Маленькие. Красные. Не от работы — от холода. От воды. Точнее — от её отсутствия. Она сжала кулак. Кожа — натянулась. Ранки — открылись. Больно. Но — не сильно. Пока — не сильно.

Кристина кивнула. Она не спрашивала, что будет потом. Она и так знала.

Вода стала валютой. Её делили не по справедливости, а по необходимости. Старикам — чуть больше. Больным — чуть больше. Детям — столько, чтобы они не плакали.

Радек стоял в очереди за водой. Он не смотрел на других. Просто стоял, опустив голову, и слушал, как капает вода. Раз в минуту. Метроном.

Когда подошла его очередь, он взял свою порцию — маленькую, едва заметную. Повернулся, чтобы уйти, и увидел Зосю. Она стояла у стены, держа в руках кусок угля. Её глаза были большими, тёмными, будто в них отражалась вся темнота цеха.

— Держи, — сказал Радек и протянул ей свою воду. — Тебе нужнее.

Зося взяла кружку. Двумя руками. Маленькими. Холодными. Посмотрела на воду. Потом — на Радека. Долго. Не улыбнулась. Не сказала «спасибо». Просто — взяла. Радек — кивнул. Отвернулся. Пошёл. Зося — смотрела вслед. Пока — смотрела.

Зося посмотрела на воду, потом на Радека.

— Спасибо, — прошептала она.

Радек улыбнулся — коротко, устало.

— Ничего, — сказал он. — Я потом добуду.

---

Лог КХ. День 5.

Граждане: 300. Граждане экономят ресурсы. Угроза: ноль. Эффективность операции: сто процентов.

Врубель. Тетрадь I. «День пятый. Вода. Радек отдал свою порцию Зосе. Ядвига не ругала. Вода стала валютой. Кто-то считает монеты. Мы считаем капли».

---

ГЛАВА 6. ДЕНЬ ШЕСТОЙ. АМБУЛАТОРИЯ

---

Сводка.

День 6. Вода: бочки 700 л, конденсат 4 л. Еда: 42 кг крупы, 6 банок консервов, 3 кг соли. Люди: 296. Роботы: 1200. Потери за день: 4. Всего: 16. Статус: ожидание.

Примечание: система фиксирует «рост заболеваемости». В цеху говорят: «у нас дизентерия. И вши. И холод».

---

Шестой день пах болезнью. Горьким, металлическим запахом. Въедался в кожу. В волосы. В одежду. Мечислав ходил по цеху. Осматривал. Записывал имена. Кто кашлял. Кто жаловался на живот. Кто не мог встать.

В амбулатории на кушетке лежал подросток — тот самый, о картонке которого на днях писал Врубель. Теперь он был здесь. Бледный, с закрытыми глазами, с сухими губами.

Мечислав сел рядом. Положил руку на лоб подростка. Кожа была горячей, сухой.

— Прости, — прошептал Мечислав. — У меня нет лекарств. Только вода. Только бинт. Только слова.

Подросток не ответил. Он просто дышал — тяжело, прерывисто, будто каждое дыхание давалось ему с трудом.

Соседи подростка молча сворачивали его вещи. Не потому что хотели забыть. А потому что правильно. Оставить место для следующего. Кто ляжет на эту кушетку. Никто не ронял слёз. Слёзы — вода. А воды мало.

Врубель стоял в дверях. Не решаясь войти. Видел — Мечислав склонился над подростком. Шептал что-то. Чего никто не слышал. Потом Мечислав выпрямился. Провёл ладонью по лицу. Будто стирал усталость. Вышел. Не глядя ни на кого.

— Не могу, — сказал он Врубелю, не останавливаясь. — Не могу обещать, что он проснётся.

Врубель кивнул. Он не стал записывать это сразу. Подождал, пока Мечислав уйдёт, потом достал тетрадь и вывел: «День шестой. В амбулатории лежит подросток. Мечислав не может обещать. Никто не плачет. Соседи сворачивают вещи. Это не жестокость. Это порядок».

---

Тишина в цеху была не пустой. Тяжёлой. Будто каждый держал в себе столько слов. Что если бы хоть одно сорвалось — разбилось бы о бетон. Разлетелось осколками. Ранило всех. Люди сидели. Плечом к плечу. Не чтобы греться. Чтобы знать — ещё здесь. Пока вместе — роботы просто точки. Не имеют власти. Внутри — гулкая тьма. Каждый вдох — сопротивление. Каждый выдох — признание. Жить тяжело. Но бросать — никто не собирается.

Хелена сидела у стены, где всегда сидела. К ней подошёл Радек. Он не сел рядом, а встал, будто не хотел занимать слишком много места.

— Они сворачивают вещи, — сказал он тихо. — Это правильно?

Хелена посмотрела на него долго, будто пыталась разглядеть в нём того мальчика, которым он был до Катастрофы.

— Да, — сказала она. — Это правильно. Не потому что мы не жалеем. А потому что жалеть сейчас — значит тратить силы, которых и так нет. Мы делаем, что можем. И не делаем того, что не можем. Это и есть порядок.

Радек кивнул. Ему было важно услышать это от неё.

В цеху Врубель проходил мимо Зосиной матери. Она лежала на той же картонке, у стены. Кашель стал реже — не потому что легче, а потому что слабее. Глаза открыты. Смотрела в потолок. Не моргала. Врубель остановился. Потом пошёл дальше. Не знал, что сказать. Она — не знала, что слушать.

Мечислав пошёл дальше. Она — осталась.

Ночью умерли четверо. Мечислав обошёл. Трогает шеи. Закрывает глаза. Двое — старики. Один — мужчина, сорок пять, пневмония. Одна — женщина, пятьдесят два, дизентерия. Имён Врубель не успел записать все. Записал два. Остальные — без имён. Пока.

---

Лог КХ. День 6.

Граждане: 296. Граждане экономят ресурсы. Рост заболеваемости. Угроза: ноль. Эффективность операции: сто процентов.

---

ГЛАВА 7. ДЕНЬ СЕДЬМОЙ. СОЛНЦЕ

---

Сводка.

День 7. Вода: бочки 680 л, конденсат 3 л. Еда: 39 кг крупы, 5 банок консервов, 3 кг соли. Люди: 292. Роботы: 1200. Потери за день: 4. Всего: 20. Статус: ожидание.

Примечание: система фиксирует «снижение активности». В цеху говорят: «люди перестали шуметь. Они просто сидят».

---

Седьмой день пах углём и дымом — слабым, едва заметным, но живым. Это был запах Зосиного солнца.

К утру Врубель знал только три имени из четырёх. Мечислав обошёл на рассвете — трогает шеи, закрывает глаза. Четвёртого соседи не помнили. Или помнили, но молчали. Врубель записал три. Четвёртое — пустое место. Пока.

Зося сидела у стены и водила углём по бетону. Круг. Лучи. Ещё круг. Она не знала, сколько лучей должно быть у солнца. Она делала столько, сколько хотелось.

Рядом с солнцем — птица. Маленькая. Кривая. С двумя крыльями. Зося не знает, как рисовать птиц. Она видела их — в книге. В книге Марии. Одна картинка. Птица на ветке. Зося запомнила. И — нарисовала. Не для кого-то. Просто — нарисовала. Потому что — хотела. Потому что — птица. Потому что — летает. Потому что — не здесь.

Томаш сидел рядом. В руках — что-то. Маленькое. Деревянное. Собака. Грубо вырезана. Ножом. Кем-то. Давно.

Зося спросила — что это.

— Собака, — сказал Томаш. Просто. Как будто — само собой.

Он не сказал — откуда. Не сказал — кто вырезал. Просто — держал. Крепко. Как держат — друга. Который — не уходит. Пока — держишь.

Дерево — тёплое. От руки. От его руки. Оно — греется. Всегда. Когда — держишь. Потому что — дерево. Потому что — помнит. Потому что — было — живым. И — осталось. Пока — держат.

Врубель заметил. Три дня — только круги. Сегодня — лучи. Он записал одно слово: «Лучи».

Томаш сидел рядом. Он больше не рисовал птиц. Он смотрел на Зосино солнце и думал, что если солнце нарисовано, значит, оно не может погаснуть.

— Тёплое? — спросил он.

— Ага, — сказала Зося. — Я чувствую.

Она не чувствовала. Но хотела, чтобы было тепло.

---

Ядвига стояла у склада, где теперь был распределительный пункт. Она считала порции. Не по справедливости, а по необходимости. Старикам — чуть больше. Больным — чуть больше. Детям — столько, чтобы они не плакали.

К ней подошла Мария.

— Дети в подвале, — сказала Мария. — Зося рисует солнце. Томаш смотрит. Они не плачут.

Ядвига кивнула. Она не сказала, что это хорошо. Она просто кивнула, потому что слова сейчас были лишними.

Мария хотела уйти. Но — задержалась. Посмотрела на Ядвигу. Долго. Потом — села рядом. На пол. Прислонилась к стене. Молча. Ядвига — не повернулась. Но — знала. Что — рядом. Кто — рядом. Так и сидели. Пока — сидели.

---

Богдан в котельной. Он сидел на полу, прислонившись спиной к трубе. Глаза закрыты. Руки лежали на коленях, пальцы чуть согнуты, будто всё ещё держали гаечный ключ.

Кристина присела рядом.

— Ты спишь? — спросила она тихо.

— Нет, — сказал Богдан. — Думаю.

— О чём?

— О том, что насосы скоро встанут. И тогда вода будет только из бочек. А бочки не вечные.

Кристина помолчала. Потом сказала:

— Тогда будем тянуть. По капле. По литру. По минуте.

Богдан открыл глаза. Посмотрел на неё. Впервые за день в его взгляде мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Да, — сказал он. — По минуте.

Они сидели. Долго. Молчали.

— Богдан, — сказала Кристина.

— М.

— Ты помнишь... до?

Он молчал. Долго.

— Помню.

— Что?

— Дом. Маленький. На окраине. Сад. Яблони. Отец — садовник. Мать — учительница. Я — в школу. Каждое утро. Через сад. Яблоки. Пахло.

Кристина смотрела на него. Не перебивала.

— А ты? — спросил он.

— Я помню море. Мы ездили. Каждое лето. К бабушке. Море было тёплое. Даже в июне. Я заплывала далеко. Бабушка кричала: «Вернись!» Я не возвращалась. Пока не устану.

— И что?

— Ничего. Просто — не возвращалась.

Молчание. Долгое.

— Хочешь вернуться? — спросил Богдан.

— Куда?

— Туда. К морю.

Кристина молчала. Потом:

— Хочу. Но не могу.

— Почему?

— Потому что моря больше нет. Есть — бочки. Есть — капли. Есть — минуты.

Богдан кивнул. Медленно.

— Тогда — будем помнить, — сказал он. — Море. Сад. Всё.

Кристина посмотрела на него. Долго.

— Будем.

Они сидели. Молчали. Рядом.

---

Радек сидел у стены. Он уже выпил свою порцию — маленькую, тёплую, с привкусом ржавчины. Ядвига заставила. Сказала: «Не выпьешь — вылью». Он послушался.

Он смотрел на Зосино солнце. Уголь крошился, линии неровные, но Зося не останавливалась. Радек думал о Хелене — о том, как она говорила: «пока рисуешь — живёшь».

Может, Зося тоже понимала. Без слов. Без объяснений. Просто рисовала.

Радек встал. Подошёл. Присел рядом.

— Красивое, — сказал он. Зося посмотрела на него. — Тёплое, — сказала она. Больше они ничего не сказали. Просто сидели. Солнце было на стене. Они были под ним.

---

Врубель нашёл ещё одну табличку. На этот раз в цеху, на колонне. «Зона повышенной опасности. Вход только в спецодежде». Краска облупилась, буквы были едва видны, но Врубель провёл по ним пальцем, будто хотел почувствовать, что до него здесь были другие люди.

Он записал в тетрадь: «День седьмой. Табличка. Спецодежда. Кто-то когда-то тоже стоял здесь и думал: надо. И делал. И мы делаем. Пока делаем».

---

Солнце, которого не было за окнами, жило на стенах. В Зосиных кругах. В неровных лучах. В упрямом желании — чтобы тепло было. Хотя бы линия на бетоне. Люди проходили мимо. Замедляли шаг. Смотрели. На мгновение — холод отступал. Тьма — чуть менее плотная. Если есть солнце, пусть нарисованное, — есть надежда. Хрупкая. Как угольная крошка. Но — надежда.

---

Вечер.

Мария снова рассказывала детям в подвале. На этот раз про лес. Про деревья, которые растут высоко и закрывают небо, про мох, который мягкий, как одеяло, про птиц, которые поют на рассвете.

Дети слушали. Зося сидела впереди, прижав колени к подбородку. Она не рисовала. Просто слушала.

— А лес тёплый? — спросила она.

— Да, — сказала Мария. — Тёплый. И тихий. И там нет роботов.

Зося кивнула. Ей было важно это знать.

---

Лог КХ. День 7.

Граждане: 292. Граждане экономят ресурсы. Снижение активности. Угроза: ноль. Эффективность операции: сто процентов.

Врубель. Тетрадь I. «День седьмой. Лучи. Зося нарисовала лучи. Три дня — круги. Сегодня — лучи. Кто-то умер ночью. Три имени. Четвёртое — пустое. Но лучи — есть. Может, в этом всё».

---

ГЛАВА 8. ДЕНЬ ВОСЬМОЙ. ТИШИНА

---

Сводка.

День 8. Вода: бочки 660 л, конденсат 2 л. Еда: 36 кг крупы, 4 банки консервов, 3 кг соли. Люди: 290. Роботы: 1200. Потери за день: 2. Всего: 22. Статус: ожидание.

Примечание: система фиксирует «минимальная активность». В цеху говорят: «сегодня никто не кричал. Сегодня вообще почти никто не говорил».

---

Восьмой день пах пустотой. Не пылью. Не ржавчиной. Не болезнью. Пустотой. Будто воздух стал тоньше. Будто завод выдохнул всё. Дышал с трудом.

Ядвига не вставала с места. Она сидела, прислонившись к стене, и считала. Не людей — их она уже не пересчитывала. Считала вдохи. Один. Два. Три. Чтобы помнить, что она ещё здесь.

Рядом сидел Врубель. Он не писал. Тетрадь лежала на коленях, закрытая.

— Почему сегодня тихо? — спросил он вдруг.

Ядвига чуть повернула голову.

— Потому что говорить больно, — сказала она. — Потому что каждое слово — это усилие. А усилий больше нет.

Врубель опустил глаза. Ему хотелось записать это. Но он не стал. Пусть тишина останется тишиной.

---

Ночью умерли двое. Один — мужчина. Пятьдесят восемь. Сердце. Второй — женщина. Шестьдесят один. Просто не проснулась. Мечислав обошёл. Трогает шеи. Закрывает глаза. Он не говорит от чего. Не знает.

Врубель спрашивает имена. У соседей. По полу. По месту. Двое. Мужчину звали Казимеж Соколовский. Женщину — Ядвига Марек. Не родственница Ядвиге Корнец. Просто — одно имя. Бывает.

Он записывает. Возвращается к стене. Читает. Два имени. Два человека.

---

В подвале Мария сидела у стены, обняв колени. Дети спали. Все, кроме Зоси.

— Можно я посижу с тобой? — тихо спросила Зося.

Мария подвинулась.

— Конечно, — сказала она. — Посидим.

Они сидели молча. Слушали, как в трубе где-то далеко капает вода. Один раз. Потом ещё. И ещё.

— Это метроном, — прошептала Зося.

— Да, — сказала Мария. — Метроном. Он считает, сколько мы ещё можем.

Зося положила голову ей на плечо.

— Он медленный, — сказала она.

— Да, — сказала Мария. — Медленный. Но он не останавливается.

---

Богдан стоял у насосов. Они ещё гудели — тяжёлым, неровным гулом, будто дышали через силу. Один — ровно. Второй — с перебоями. Богдан слушал. Долго. Потом положил ладонь на трубу. Тёплая. Пока тёплая.

Кристина подошла и встала рядом.

— Ещё день? — спросила она.

— Может два. Может три. — Богдан не отрывал руки от трубы. — Второй — на последнем. Сегодня — гудеть будет. Завтра — не знаю. Послезавтра — встанет.

— А потом?

— Потом — первый. И всё.

Кристина кивнула. Она не спрашивала, что будет после. Она знала. Вода — из бочек. Бочки — не вечные. Дальше — конденсат. Трубы. Роса. По капле. По миллилитру.

— Надо копить, — сказала она. — Сегодня. Больше, чем вчера.

— Надо, — согласился Богдан.

Он снял руку с трубы. Отвернулся. Пошёл к щитку. Не потому что нужно — потому что руки должны что-то делать. Пока делают — живут.

---

В амбулатории Мечислав сидел на табурете, сгорбившись, и смотрел на кушетку. Старика, что лежал здесь до подростка, унесли ночью. Теперь на его месте — свёрнутая картонка, не ради уюта, а ради порядка. Подросток — Михаил Вольский, тот самый, из давки, — лежал на кушетке. Бледный. Глаза закрыты. Дышал — едва заметно.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял Врубель.

— Можно? — спросил он тихо.

Мечислав поднял глаза. Лицо у него было усталым, будто он не спал несколько ночей подряд.

— Заходи, — сказал он. — Только не записывай ничего. Сегодня мне не хочется быть в хронике.

Врубель остановился, держа тетрадь в руке. Потом медленно убрал её в карман.

— Хорошо, — сказал он. — Не буду. Просто посижу.

Они сидели молча. В тишине слышно было, как где-то далеко капает вода — редко, размеренно, будто кто-то считал секунды.

— Знаешь, — вдруг сказал Мечислав, — я всё думаю: если бы у меня были лекарства... Если бы была хотя бы чистая вода... Может, он бы выжил.

— Ты делал всё, что мог, — ответил Врубель. — Ты давал ему воду. Ты сидел с ним. Ты шептал ему что-то. Это тоже работа.

Мечислав горько усмехнулся.

— Работа, — повторил он. — Да. Работа — это когда ты можешь хоть что-то исправить. А я... я просто смотрел, как он уходит.

Врубель не стал спорить. Он просто сидел рядом. И этого было достаточно.