Абонент недоступен

Андрей Лесной

Абонент недоступен

Андрей Лесной

АБОНЕНТ

НЕДОСТУПЕН

роман

По мотивам реальных событий

Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети. Попробуйте позвонить позднее.

Автоответчик оператора

Содержание

Пролог

Часть первая

Глава первая. Двенадцать лет

Глава вторая. Тишина в трубке

Глава третья. Глеб

Глава четвёртая. Семьи

Глава пятая. Очень вежливые люди

Глава шестая. Черновик

Часть вторая

Глава седьмая. Куала-Лумпур

Глава восьмая. Ян

Глава девятая. Фримантл

Глава десятая. Сейф

Глава одиннадцатая. Цена молчания

Глава двенадцатая. Живой голос

Часть третья

Глава тринадцатая. Исповедь

Глава четырнадцатая. Ночь в Джорджтауне

Глава пятнадцатая. Рыбка

Глава шестнадцатая. Восемь девятнадцать

Глава семнадцатая. Огласка

Глава восемнадцатая. Дно

Глава девятнадцатая. Абонент недоступен

Эпилог

Послесловие автора

Пролог

Куала-Лумпур, 8 марта 2014 года, 00:31

В международном аэропорту Куала-Лумпура ночью пахнет кофе, кондиционером и чужой усталостью. Илья Ланской сидел у выхода C1 на жёстком пластиковом кресле, поставив рюкзак между ногами, и смотрел через стекло на самолёт, который через десять минут должен был увезти его в Пекин.

Самолёт стоял под прожекторами, огромный и спокойный, как кит, которого вытащили на берег и забыли. Белый фюзеляж, синяя полоса, красный цветок гибискуса на хвосте — эмблема «Ориент Пасифик». На носу, под окнами кабины, мелкими буквами: 9M-OPK.

Илья знал этот борт лучше, чем собственную квартиру в Москве. Знал, какая панель в потолке за кабиной открывается туго, а какая — с полпинка. Знал, что в отсеке над задней дверью, где стоит блок спутниковой связи, вечно пахнет горячей пылью. Он провёл в этом отсеке три ночи в конце февраля, лёжа на спине с фонариком в зубах, и на третью ночь нашёл там то, чего там быть не могло.

Он погладил рюкзак ногой. Внутри, между ноутбуком и пакетом с подарками, лежал анализатор спектра размером с толстую книгу. Обычный рабочий прибор. Охрана на досмотре даже не спросила, что это. Инженер — он и есть инженер.

Было тридцать одна минута первого. В Москве — половина восьмого вечера, ещё седьмое марта.

Он достал телефон и набрал Веру.

* * *

Она ответила после первого гудка, как будто держала телефон в руке.

— Ты где?

— У выхода. Вижу свою птичку. Белая, красивая, с цветочком на хвосте. Почти как ты.

— У меня нет цветочка на хвосте.

— Это ты так думаешь.

Она засмеялась. Он закрыл глаза, чтобы лучше её слышать. Там, в Москве, у неё на кухне наверняка горела одна лампа над плитой — она никогда не включала верхний свет, говорила, что он «как в поликлинике». Наверняка шумел чайник. Наверняка она стояла у окна, на Стромынке шёл мокрый снег, а внизу трамвай поворачивал к Сокольникам и скрипел так, что было слышно на седьмом этаже.

— Слушай, — сказал он. — А у меня уже восьмое.

— Что?

— У меня уже восьмое марта. У тебя ещё нет, а у меня — уже. Так что я первый. Поздравляю тебя с Международным женским днём, Вера Сергеевна. Желаю тебе мира во всём мире и мужа, который наконец-то вернётся домой.

— Когда?

— Через две недели. Я же говорил. Пекин, два дня встреч, потом сюда, сдать дела — и всё. Двадцать второго буду в Шереметьеве. С цветами. С гибискусом.

— Он же завянет.

— Значит, с мимозой. Куплю у бабушки на выходе из аэроэкспресса. Как все нормальные люди.

Она помолчала. Он знал это её молчание: сейчас будет вопрос, на который он не хотел отвечать.

— Илюш. А зачем тебе в Пекин? Ты же говорил, что Пекин — это Ян.

— Ян не может. — Илья открыл глаза и посмотрел на самолёт. — И вообще. Надо кое-что проверить. Рабочее.

— На самолёте?

— На самолёте.

— Ты что-то нашёл.

Это был не вопрос. Вера переводила с китайского девятый год и умела слышать то, что люди не говорят. Иногда ему казалось, что она слышит, даже когда он просто думает.

— Нашёл, — сказал он. — Ерунду. Железку. Наверное, ничего страшного. Просто она не наша, и я хочу понять, чья. Прилечу — расскажу. Честно.

— Ты всегда так говоришь.

— Я всегда так и делаю.

Это была правда, и она это знала. Он всегда рассказывал. Потом, когда всё уже было позади, когда страшное становилось смешным: как застрял в лифте в Тяньцзине, как у него в Джакарте украли паспорт, как в Омске, в двадцать лет, он провалился под лёд на Иртыше и выбрался сам, а потом шёл домой два километра в ледяной куртке и пел, чтобы не замёрзнуть. Он всегда рассказывал потом. Это было их правило.

По громкой связи объявили посадку — сначала по-малайски, потом по-английски, потом по-китайски. Люди вокруг зашевелились, стали подниматься, доставать посадочные. Пожилая китайская пара напротив — он в клетчатой кепке, она в розовом пуховом жилете — бережно, как ребёнка, подняла большую коробку с нарисованной на ней рисоваркой.

— Слышишь? Зовут.

— Слышу.

— Вер.

— Что?

Он хотел сказать что-нибудь лёгкое. Про мимозу, про снег, про то, что в Пекине сейчас минус два и смог, и он там непременно простудится и будет жаловаться ей по скайпу хриплым голосом. Вместо этого сказал:

— Если что — номер не отдавай.

— Какой номер?

— Мой. Телефонный. Если вдруг что — не отдавай его. Плати за него. Ладно?

Она засмеялась — не сразу, через секунду, и в этой секунде была пустота, которую он потом, наверное, вспомнил бы, если бы ему было суждено что-нибудь вспоминать.

— Ты дурак, Ланской. Что значит «если что»?

— Ничего не значит. Шучу. Это я так. Номер красивый, восемь девятьсот шестнадцать, три семёрки в середине. Жалко будет, если его кому-нибудь отдадут. Какому-нибудь таксисту.

— Ты дурак, — повторила она, уже мягче.

— Знаю. Спи, моя рыбка.

И он тихонько, вполголоса, прямо в трубку, не обращая внимания на людей вокруг, запел. Это была бабушкина колыбельная — бабушка пела её ему в Омске, когда он был маленький, а потом он пел её Вере, когда она болела, когда не могла заснуть, когда у неё умер отец. Колыбельную никто, кроме бабушки, не знал. Бабушка, кажется, сама её и придумала.

Спи, моя рыбка, вода глубока,

Ночь над водою, как мама, легка.

Где-то у дна, где не видно ни зги,

Светится камушек — ты береги…

Он допел до конца куплета, и она не перебивала. Потом сказала тихо:

— Позвони, как прилетишь.

— Позвоню.

— Сразу.

— Сразу. В Пекине будет шесть тридцать утра, у тебя — час тридцать ночи. Разбужу.

— Буди.

— Целую.

— Целую.

Он нажал отбой, посмотрел на экран — «Вера, 6 мин. 12 сек.» — и убрал телефон в нагрудный карман рубашки, туда, где лежал посадочный: место 32K, у окна, справа, в хвостовой части. Ближе к отсеку над задней дверью.

* * *

В очереди на посадку перед ним стоял молодой китаец — студент, наверное, в толстовке с капюшоном и с наушниками на шее. Он говорил по телефону быстро и весело, и Илья, который за три года в Малайзии выучил по-китайски ровно столько, чтобы заказать лапшу и извиниться, разобрал только «мама» и «завтра». Парень смеялся. Потом он убрал телефон, оглянулся, поймал взгляд Ильи и почему-то кивнул — так кивают незнакомцы, которые понимают, что им предстоит провести вместе шесть часов в одной металлической трубе.

Илья кивнул в ответ.

У двери самолёта стояла бортпроводница — высокая, светловолосая, явно не малайка, с английским акцентом, который Илья не сразу определил, а потом понял: австралийский. На её бейджике было написано «Sarah». Она улыбалась каждому пассажиру одинаковой профессиональной улыбкой, но когда Илья протянул посадочный, она вдруг посмотрела ему в лицо внимательнее, чем нужно, — будто хотела что-то спросить. Не спросила.

— Тридцать два К. Добро пожаловать на борт, сэр. Приятного полёта.

— Спасибо.

Он прошёл по проходу, мимо бизнес-класса, мимо рядов, где люди уже устраивались, укладывали сумки, стягивали обувь, надували подушки для шеи. Пахло освежителем и чьими-то мандаринами. Ребёнок где-то впереди начинал плакать — так, вполсилы, на пробу.

Он сел у окна. Поставил рюкзак под переднее кресло — не в багажную полку, а именно под кресло, чтобы был под рукой. Расстегнул верхний карман, проверил прибор. Включать рано. Включать надо будет над морем, на высоте, когда штатная аппаратура начнёт свою обычную работу, — и посмотреть, кто ещё в эфире. Кто сидит на его антенне. Кто разговаривает со спутником каждые пятнадцать минут голосом, которого не должно быть.

Он посмотрел в иллюминатор. За стеклом, у соседней стоянки, грузчики в оранжевых жилетах закрывали грузовой люк какого-то другого самолёта. Ночь была тёплая, влажная, тропическая, в свете прожекторов летала мошкара.

Через восемь часов в Москве будет утро восьмого марта. Вера проснётся, не дождавшись звонка, потому что он не позвонит из Пекина в половине второго ночи — он же не идиот, он позвонит в шесть, когда у неё будет утро. Она заварит чай. Она откроет окно, хотя холодно, — она всегда открывает окно утром. Она подумает, что он дурак. Он и есть дурак.

Самолёт дрогнул и покатился.

* * *

В 00:42 рейс OP318 авиакомпании «Ориент Пасифик» оторвался от взлётной полосы 32R и начал набирать высоту, разворачиваясь на северо-восток, к Южно-Китайскому морю. На борту было двести четырнадцать пассажиров из четырнадцати стран и двенадцать членов экипажа.

В 01:21 второй пилот, прощаясь с диспетчером Куала-Лумпура перед передачей рейса вьетнамским диспетчерам, произнёс: «Доброй ночи, Ориент три-один-восемь». Это были последние слова, которые кто-либо услышал с этого борта.

Через минуту ответчик самолёта замолчал. На экранах гражданских радаров рейс OP318 просто исчез — как исчезает с экрана телефона уведомление, которое ты не успел прочитать.

Военный радар ещё какое-то время видел неопознанную отметку, которая развернулась и пошла на запад — через полуостров, над Малаккским проливом, в сторону Андаманского моря. Потом пропала и она.

Но был ещё один слушатель. На высоте тридцати шести тысяч километров над экватором, над Индийским океаном, висел спутник связи. Раз в час, по расписанию, наземная станция спрашивала через него у самолёта: «Ты здесь?» И бортовой терминал — тот самый, в отсеке над задней дверью, который Илья знал на ощупь, — отвечал коротким автоматическим сигналом: «Я здесь». Ни координат, ни скорости, ни высоты. Просто: я здесь. Я ещё есть.

Инженеры называют это «рукопожатием».

Самолёт отвечал на рукопожатия ещё почти семь часов. Он летел куда-то, где не было ни радаров, ни кораблей, ни островов, над чёрной водой, под звёздами южного полушария, и раз в час говорил спутнику: я здесь.

В 08:19 по времени Куала-Лумпура — в Москве было 03:19, Вера спала, телефон лежал на тумбочке экраном вниз — спутник принял ещё один сигнал. Не ответ — запрос. Бортовой терминал сам, без вопроса, попытался заново войти в сеть, как входит в сеть телефон, который перезагрузили. Запрос оборвался на середине.

«Я здесь».

Больше его никто не слышал.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Гудки

Глава первая

Двенадцать лет

Москва, 8 марта 2026 года

Каждый месяц, восьмого числа, Вера Ланская платила за номер, по которому никто не звонил.

Это занимало две минуты. Приложение банка, раздел «Связь», сохранённый шаблон с названием «Илья». Триста сорок рублей — тариф подорожал за двенадцать лет почти втрое, сначала был сто девяносто. Кнопка «Оплатить». Зелёная галочка. Сообщение от оператора: «Баланс номера +7 916 ** 77 7 пополнен. Спасибо, что вы с нами».

Спасибо, что вы с нами.

Первые два года она плакала каждый раз, когда приходило это сообщение. Потом перестала плакать и начала злиться — на оператора, на бессмысленную вежливость робота, на себя. Потом перестала злиться. Теперь это было просто так же, как почистить зубы. Восьмое число — заплатить за Илью. Ничего особенного.

Только восьмое марта было особенным. Восьмое марта она не любила, как не любят день рождения люди, у которых в этот день кто-то умер. Хотя никто не умер. Официально — никто. Официально двести двадцать шесть человек «пропали без вести, предположительно погибли», и это «предположительно» висело над ней двенадцать лет, как гвоздь, на котором ничего нет.

В этот раз она заплатила утром, сидя на кухне, ещё в халате. Положила телефон на стол экраном вниз. Включила чайник. Открыла окно — в кухню вошёл сырой мартовский воздух, пахнущий талым снегом и бензином, и внизу, на Стромынке, проскрежетал трамвай, поворачивая к Сокольникам. Тот же трамвай, что и двенадцать лет назад. Может, даже тот же вагон. Трамваи живут долго.

Вера посмотрела на своё отражение в тёмном стекле духовки. Тридцать восемь лет. Короткие тёмные волосы — она коротко остриглась в апреле четырнадцатого, сама, кухонными ножницами, в ванной, ночью, и с тех пор так и ходила. Подруги говорили, что ей идёт. Ей было всё равно.

Чайник щёлкнул.

* * *

Телефон зазвонил, когда она наливала кипяток. Она вздрогнула так, что пролила на стол, и выругалась — по-китайски, как ругалась всегда, когда никто не слышал, это было удобно: китайские ругательства звучали для неё не так грубо, как русские.

Звонила Таня.

— С праздником, Верунчик. Не спишь? Я знаю, что ты не любишь, но я всё равно. Как ты?

— Нормально.

— Новости видела?

— Какие?

Таня помолчала. Таня была единственным человеком, который за двенадцать лет научился говорить с ней об Илье не шёпотом и не с придыханием, а нормально, как о человеке, который был. За это Вера её любила.

— Про поиск. Ну, про последнюю экспедицию. В «Ленте» написали утром. Они там всё, свернулись. Официально объявили, что ничего не нашли.

— А, — сказала Вера. — Это.

— Ты знала?

— Знала, что заканчивают. В январе корабль ушёл из района. Я думала, они ещё что-то будут смотреть, данные там, записи. Ну вот. Посмотрели.

— Вер…

— Всё нормально, Тань. Правда. Я двенадцать лет знаю, что они ничего не найдут. Это как прогноз погоды на прошлый год.

— Хочешь, я приеду? У меня вино есть. И торт. Дурацкий, с кремовыми розочками, Лёшка вчера притащил.

— Не надо. Я работаю. У меня договор горит, сорок страниц про поставки удобрений.

— Восьмого марта?

— Китайцы не празднуют восьмое марта. То есть празднуют, но не так. Им всё равно. Им нужны удобрения.

Таня засмеялась. Они поговорили ещё минут пять — про Лёшку, про Танину дочь, которая поступала в Вышку, про погоду. Потом Вера положила трубку и открыла ноутбук.

Сорок страниц про удобрения. Калийные соли, фосфаты, логистика через Забайкальск. Она переводила это механически, почти не думая, как вяжут на спицах женщины в электричке, — пальцы делают, голова свободна. Голова была свободна, и в неё, как вода в трюм, медленно и неотвратимо набиралось то, о чём она не хотела думать.

Последняя экспедиция.

Она открыла новость, хотя обещала себе не открывать. Короткая заметка, сто слов. Частная компания, которая работала по контракту «нет находки — нет оплаты», завершила очередной этап поиска в южной части Индийского океана. Обследовано столько-то тысяч квадратных километров морского дна. Признаков самолёта не обнаружено. Правительство благодарит. Семьи пассажиров выражают разочарование. Фотография: оранжевый подводный аппарат на палубе корабля, похожий на игрушечную торпеду. Подпись: «Аппарат возвращается после погружения».

Под заметкой было сорок два комментария. Вера знала, что там. Она никогда их не читала, но знала. «Американцы сбили». «Пилот-самоубийца». «Инопланетяне». «Их всех держат на секретной базе». «А вы знаете, что на борту было двадцать инженеров, которые…» «Всё давно известно, просто нам не говорят».

Она закрыла вкладку.

* * *

В две тысячи четырнадцатом, в первые дни, она звонила ему каждые десять минут.

Это она помнила лучше всего. Не новости, не пресс-конференции, не лица официальных людей с одинаковыми галстуками, которые говорили одно и то же: «Мы делаем всё возможное». Она помнила гудки.

Утром восьмого марта он не позвонил. В шесть, в семь, в восемь. В девять она позвонила сама и услышала: «Абонент временно недоступен». Она подумала: разрядился. Подумала: в Пекине забыл зарядку, он вечно её забывает. В десять позвонила Таня и спросила странным голосом: «Вер, а Илья каким рейсом летел?»

А днём, когда уже всё было по телевизору, когда уже на всех каналах показывали карту Южно-Китайского моря и красную точку, где оборвался сигнал, — днём она набрала его номер в сотый раз и вместо «абонент недоступен» услышала гудки.

Обычные длинные гудки. Как будто телефон где-то есть. Как будто он лежит в кармане рубашки, рядом с посадочным, и звонит, и звонит, а Илья почему-то не может ответить — у него заняты руки, он лежит на спине в каком-то отсеке с фонариком в зубах и не может ответить, но сейчас, сейчас вылезет и ответит.

Гудки шли три дня.

Потом она узнала, что так было не только у неё. Что другие семьи — китайские, малайзийские, австралийские — тоже звонили и тоже слышали гудки. Что в Пекине, в гостинице, куда авиакомпания свезла родственников, люди сидели в конференц-зале с телефонами и звонили, звонили, звонили и показывали друг другу экраны: «Идёт вызов! Идёт!» Что какие-то родственники подписали коллективное письмо: телефоны наших близких звонят, значит, они живы, значит, их где-то держат, найдите их.

Потом специалисты объяснили по телевизору, что это ничего не значит. Что гудки в трубке звонящего генерирует оператор звонящего, пока ищет вызываемого абонента, — это просто звуковой сигнал, «чтобы вам не было скучно ждать». Что гудки не означают, что телефон включён. Что это технический эффект, известный, описанный, ничего не доказывающий.

Вера тогда поверила специалистам. Илья и сам объяснил бы ей так же — он был инженер, он всегда объяснял всё так, что чудес не оставалось. Но гудки она запомнила. И когда на четвёртый день вместо гудков снова пришло «абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети», ей показалось, что кто-то тихо закрыл дверь.

* * *

К вечеру она перевела двадцать шесть страниц и поняла, что больше не может. Закрыла ноутбук. Сделала бутерброд с сыром и не съела. Посмотрела сериал — английский, про сельского врача, где ничего не происходило, — и не запомнила ни одной сцены.

Раз в год, восьмого марта, Вера выкуривала одну сигарету. Это тоже был ритуал, глупый и необъяснимый, как всё, что она делала восьмого марта. Илья курил. Бросал, начинал, снова бросал. В шкафчике над раковиной у неё уже двенадцать лет лежала его последняя пачка — «Мальборо», красная, в которой оставалось семь сигарет. Двенадцать лет — двенадцать сигарет. Не сходилось: в пачке было семь, а лет — двенадцать. Значит, в какой-то момент она купила новую. Она не помнила когда. Наверное, году в восемнадцатом. Пачка в шкафчике была уже не его. Его пачка кончилась, а она и не заметила.

Она вышла на балкон, закурила, закашлялась. Внизу горели фонари, по Стромынке шли машины, у метро «Преображенская площадь» мигала вывеска цветочного ларька, возле которого весь день толпились мужчины с мимозой и тюльпанами в целлофане.

Мимоза. «Куплю у бабушки на выходе из аэроэкспресса. Как все нормальные люди».

Она затушила сигарету о перила, вернулась на кухню и долго мыла руки, потому что ненавидела запах табака на пальцах.

Спать она легла в первом часу. Долго не могла заснуть — лежала на спине, смотрела на потолок, по которому иногда проползали длинные полосы света от машин. Потом всё-таки заснула — провалилась, как в колодец, без снов.

* * *

Телефон зазвонил в темноте.

Она не сразу поняла, что это телефон. Ей показалось, что это трамвай, — тот же длинный, дребезжащий звук. Потом поняла. Нашарила на тумбочке, перевернула. Экран ударил в глаза белым светом.

03:19.

И над временем, крупно, тем шрифтом, которым телефон пишет имена тех, кто есть в записной книжке:

Илья

Она смотрела на экран, и экран смотрел на неё. Телефон звонил. Вибрировал в ладони, как живой. Фотография, привязанная к контакту, — Илья на набережной в Сочи, в две тысячи двенадцатом, щурится от солнца, борода рыжая на просвет, — фотография светилась, и под ней две кнопки: зелёная и красная.

Вера не дышала.

Это ошибка, подумала она. Это сбой. Это оператор, это какой-то робот, это — что? Она двенадцать лет платит за номер. Может быть, в счёт оплаты что-то сломалось. Может быть, номер кому-то отдали. Может быть…

Телефон звонил. Четвёртый гудок. Пятый.

Она нажала зелёную кнопку.

Глава вторая

Тишина в трубке

— Алло, — сказала она.

Голос не послушался. Вышло сипло, едва слышно, как будто говорила не она, а кто-то за стенкой.

— Алло. Илья?

В трубке был шум.

Не тот шум, который бывает при плохой связи, — не треск, не хрип, не обрывки чужих разговоров. Ровный, глубокий, мерный звук, который накатывал и откатывал, накатывал и откатывал. Вера не сразу поняла, что это. Потом поняла, и по спине, от затылка вниз, прошёл холод.

Это было море.

Не прибой — прибой шумит иначе, с шорохом гальки, с шипением пены. Это было открытое море, большая вода, которая дышит сама по себе, без берега. Так шумит в раковине, если приложить её к уху. Так шумело у неё в ушах в детстве, когда она ныряла в Анапе и долго не всплывала.

— Илья, — сказала она. — Это ты? Илья, скажи что-нибудь.

Море дышало.

— Кто это? — Голос наконец прорезался, стал громким, почти крик. — Кто это звонит? Это не смешно. Слышите? Это не смешно!

Ничего. Вдох — выдох. Накат — откат.

Ей показалось, что где-то в глубине этого шума, совсем далеко, на самом дне, есть что-то ещё. Какой-то звук, похожий на голос, или на музыку, или на скрип. Она прижала телефон к уху так сильно, что стало больно, и затаила дыхание.

Щелчок.

Тишина. Не шум моря — настоящая, глухая, электронная тишина. Она отняла телефон от уха. Экран показывал: «Вызов завершён. Илья. 00:47».

Сорок семь секунд.

* * *

Она перезвонила сразу. Пальцы тряслись и попадали не туда, она дважды открывала не тот контакт, потом всё-таки нажала.

Пауза. Щелчок. Женский голос, равнодушный, как дождь:

«Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети. Попробуйте позвонить позднее».

Она позвонила ещё раз. И ещё. На пятый раз голос сказал то же самое, и она положила телефон на одеяло и сидела, обхватив колени, в темноте, пока за окном не начало сереть.

Она не плакала. Это было странно, она сама удивлялась: двенадцать лет она плакала от любой ерунды — от песни в такси, от собаки, похожей на их собаку, которой у них никогда не было, но которую они собирались завести. А сейчас — ничего. Сухо. Только холод в спине и мысль, которая крутилась по кругу, как пластинка, которую заело:

Кто-то звонил с его номера. Кто-то звонил с его номера. Кто-то звонил с его номера.

* * *

В половине девятого она стояла у дверей салона связи на Преображенской площади. Салон открывался в девять. Рядом курил охранник и смотрел на неё с сочувствием, с каким смотрят на людей, пришедших к открытию в ломбард.

Девушку за стойкой звали Алина — так было написано на бейджике. Ей было лет двадцать, у неё были длинные ногти цвета мокрого асфальта и терпеливое лицо человека, который каждый день объясняет пенсионерам, как перевести деньги внуку.

— Слушаю вас.

— У меня вопрос по номеру. — Вера протянула паспорт. — Номер оформлен на меня. Им пользуется… пользовался мой муж. Мне нужно знать, с него звонили этой ночью или нет.

Алина взяла паспорт, вбила данные, посмотрела в монитор.

— Какой номер?

Вера продиктовала. Алина вбила. Посмотрела. Нахмурилась. Посмотрела ещё раз.

— Номер активен, баланс положительный. Тариф архивный, «Свободный», его давно не подключают. Сим-карта… — Она замолчала, прокрутила что-то колёсиком мыши. — Сим-карта последний раз регистрировалась в сети… ой.

— Что?

— Последняя регистрация в сети — восьмое марта две тысячи четырнадцатого года. В роуминге. — Алина подняла глаза. — Двенадцать лет назад.

— Я знаю, — сказала Вера.

— То есть этой карты… её нет. Ну, то есть она есть, но её никто никуда не вставлял двенадцать лет. С неё не могли звонить.