Фериллу

Вельда стояла неподвижно и слушала.

Стон снизу продолжался — ровный, монотонный, с едва уловимым ритмом. А потом — деревянный скрип сделанный феей. Один. Резкий.

И тишина.

- Нет, — мысленно произнесла Вельда, и в этом коротком слове уместилось досадливое понимание. — Значит, оно знает, что я здесь.

Крылья она сложила немедленно — их шум мог выдать её раньше времени. Дальше только пешком, медленно, перенося вес с носка на пятку так, чтобы половицы не скрипели. Неизвестно, что прячется в этом заброшенном доме — а то, что неизвестно, лучше по возможности встречать с преимуществом внезапности. В полу чердака обнаружилась дыра — достаточно широкая, чтобы пролезть, и с остатками лестницы, ведущей вниз. Вельда опустилась на колени и принялась спускаться — медленно, ступенька за ступенькой, держась за шаткие перекладины и проверяя каждую прежде, чем перенести на неё вес. Нижняя комната встретила её темнотой — густой, но не абсолютной. Сквозь щели в ставнях проникали тонкие полосы лунного света, рисуя на полу бледные полосы. Этого хватало, чтобы различить контуры: стол у стены, кровать в дальнем углу, что-то ещё — смутные очертания предметов.

Тишина была абсолютной. Вельда прислушалась — ни звука. Она медленно прошла к столу. На нём стояла стеклянная бутылка — судя по виду, с водой — и глиняная чашка. Старая, видавшая виды, с трещиной вдоль края. На дне чашки засохло что-то тёмное.

— Что же здесь произошло? — задумалась Вельда вслух, и её голос прозвучал в тишине неожиданно громко.

— Наконец-то ты пришла, фея-волшебница.

Голос был отовсюду и ниоткуда одновременно — тихий, лишённый чёткого источника, но при этом совершенно отчётливый. Не эхо, не шёпот. Просто голос, существующий в пространстве без привязки к телу.

Вельда не вздрогнула. Выдохнула тихо — и шепнула заклинание. На ладони вспыхнул огонёк — некрупный, с кулак, жёлто-зелёного цвета, похожий на болотный огонь, только послушный и устойчивый. Свет лёг на стены, на пол, на потолок — и комната обрела размеры и содержание.

— Кто ты такой? — спросила Вельда, медленно поворачиваясь.

— Заблудшая душа, жаждущая покоя.

— Я не вижу тебя. Где ты?

— Я на кровати.

Вельда повернулась к кровати в углу. Подняла огонёк повыше — кровать как кровать, деревянная, с почерневшим от времени изголовьем. Одеяло лежало холмиком, как будто под ним кто-то есть. Она подошла, вгляделась. Одеяло лежало слишком ровно для того, чтобы под ним находилось что-то крупнее кошки.

— Ты шутишь надо мной, дух? — произнесла она с лёгким раздражением. — Здесь тебя нет.

— Убери одеяло.

Вельда потянула ткань — тяжёлую, сырую от времени — и откинула в сторону.

На подушке лежала роза.

Красная. Ещё живая — лепестки плотные, не осыпавшиеся, стебель зелёный. Совершенно живая роза на кровати в доме, где месяц никого нет.

Вельда медленно выдохнула.

— Вот и я, — сказал голос.

— Ты… роза, — произнесла Вельда осторожно — не утверждая, а как будто пробуя это на вкус.

— Предвкушая твой вопрос — да. Ныне я роза. Но прежде я был человеком из плоти и крови. Я уснул на этой кровати — и, как ты видишь, более не проснулся.

Вельда смотрела на розу. Потом медленно опустилась на край кровати, держа огонёк на ладони, чтобы он светил ровно.

— Значит, ты неупокоенный дух, принявший форму розы, — произнесла она, скорее формулируя для себя, нежели спрашивая. — Но почему именно розы? Из всех форм — почему эта?

— Не знаю, — помолчав, ответил голос. — Лю… госпожа моя.

— Я не твоя госпожа, — сказала Вельда без резкости, но твёрдо. — Именуй меня попросту Вельдой, коли угодно. — Она помолчала. — Что ты почувствовал перед смертью? Если это не слишком тяжело — расскажи.

— То, что испытывают люди при тоске, идущей следом за радостью от осуществлённого желания. А за тоской — разочарование от некоторых совершённых деяний. — Пауза. — Я был счастлив. Потом был несчастен. Потом устал быть несчастным. Потом уснул.

Вельда прищурилась, разглядывая розу внимательнее. Что-то в форме лепестков, в изгибе стебля — что-то неуловимо знакомое, что не давало себя поймать. И ещё одна деталь: у основания бутона, там, где лепестки сходились в плотный узел, едва заметное пятнышко — тёмно-синее, почти фиолетовое, цвета ночного неба перед самым рассветом.

— Позволь уточнить, — произнесла она, продолжая смотреть на розу. — Кем ты был при жизни?

— Это не имеет более значения, — ответил голос и в нём что-то изменилось. Стало тише. Закрытее. — Я мёртв. Это всё, что сейчас важно.

— Понятно. — Вельда не стала настаивать — пока. — Но мне кажется, что я тебя где-то видела. Ты знаком мне.

Молчание. Долгое, напряжённое.

— В самом деле? — голос, когда наконец появился, был нарочито ровным. Слишком ровным. — Нет. Мы не виделись.

Вельда не ответила на это. Просто запомнила — и эту паузу, и этот тон.

— В таком случае скажи мне, дух, — произнесла она. — Каким образом я могу помочь тебе обрести покой? Зачем ты призвал меня?

— Нам нужно отправиться в одно место. За озером Мано, в холмистых землях Риедсаля.

Вельда чуть приподняла бровь.

— Там, где правит молодой король Энжен? Город Эрнберг?

— М-м-м… Да. Там есть место, где я смогу обрести долгожданный покой и умиротворение.

— Но почему именно ко мне ты обратился за помощью? — спросила Вельда. — Из всех существ моего леса и этих земель — почему к фее?

Роза помолчала. Потом:

— А к кому, по вашему мнению, мне следовало обратиться? — в голосе появилось что-то похожее на горькую усмешку — насколько вообще голос без тела может усмехаться.

— Не знаю, — пожала плечами Вельда. — К лесным кобольдам, например. Они знают лесные тропы лучше кого-либо.

— Зачем мне к ним? — растерянно и одновременно возмущённо отозвалась роза.

— Через лесные тропы они могли бы проводить тебя вплоть до места упокоения, — объяснила Вельда спокойно. — Дорога неближняя — Риедсаль за озером Мано, это не один день пути.

— Может, и могли бы, — произнёс голос после паузы. — Если бы умели летать, как птицы. И если бы смогли понять меня.

— Что ты хочешь этим сказать? — Вельда смотрела на розу.

— Вы отлично поняли, о чём я, — ответил голос просто.

Вельда помолчала. Потом кивнула — медленно, как кивают, когда соглашаются не с чужими словами, а с собственным пониманием ситуации.

— Ну хорошо, — сказала она. — Отправляемся прямо сейчас?

— Да.

— Тогда…

— Стойте. — В голосе появилась неожиданная твёрдость. — Прежде нужно кое-что забрать отсюда.

— Что именно?

— Мешочек под кроватью. И там же — кинжал.

Вельда чуть прищурилась.

— Ты уверен, что они нужны в дороге?

— Да.

Она опустилась на колено и поднесла огонёк к пространству под кроватью. Там, в пыли и темноте, лежали два предмета: кожаный кошель, туго набитый чем-то, издававшим тихий металлический звон, и кожаный же чехол, из которого выглядывала рукоять кинжала.

Вельда вытащила оба, осмотрела и уложила в свою сумку. Потом потянулась за розой.

Пальцы коснулись стебля — и один из шипов, выглядевший совершенно безобидно на первый взгляд, вошёл в кожу у основания указательного пальца с такой лёгкостью, словно кожи вовсе не было.

— Ай! — это вырвалось непроизвольно, прежде чем она успела сдержаться. Вельда отдёрнула руку и посмотрела на палец — тонкая полоска крови, небольшая, но весьма красноречивая. — Какие у тебя острые шипы, дух.

— Будьте осторожнее, госпожа, — произнёс голос — и в нём было что-то, очень похожее на беспокойство. Настоящее беспокойство, а не формальное.

Вельда смотрела на розу. Потом на каплю крови на пальце. Потом снова на розу. Она поняла окончательно, что перед ней не просто роза. Но кто именно — пока оставалось вопросом.

Она обернула стебель краем рукава, чтобы защитить пальцы, и аккуратно уложила розу в сумку поверх остального.

Улица встретила её ночной прохладой и тишиной. Вельда огляделась — никого. Манмир спал. Натянула капюшон пониже, запахнула плащ и двинулась по улице прочь, к окраине городка.

Дома по сторонам темнели закрытыми ставнями. Где-то в отдалении лаяла собака — лениво, без настоящей тревоги. Булыжники мостовой поблёскивали от ночной росы.

У последних домов Манмира она остановилась. Впереди начиналась открытая дорога — поля, тёмные холмы на горизонте, ночное небо, полное звёзд.

Вельда сбросила плащ с плеч, не снимая его — просто дала крыльям свободу. Расправила их в ночном воздухе, чувствуя, как лопатки расправляются после долгого сидения. Земля ушла вниз.

Манмир остался позади — маленький, тёмный, спящий. Дорога внизу превратилась в светлую нить, тянущуюся к горизонту. Холмы Риедсаля были ещё далеко, за озером Мано, за темнотой, — но они были.

— Наконец-то домой, — произнёс из сумки тихий, одинокий, потусторонний голос.

Вельда летела и молчала. И думала о том, что знакомое пятнышко у основания бутона она всё равно где-то видела.

Глава 2.

Вельда летела долго. Следующая ночь перевалила за середину, а Риедсаль был ещё непростительно далеко — слишком далеко, чтобы думать о нём иначе как о завтрашней цели. Под ней проплывали тёмные леса, перемежающиеся открытыми луговыми пространствами — серебристыми в лунном свете, покрытыми высокой травой, что колыхалась медленными волнами. Деревья внизу сливались в единую тёмную массу, луга сменялись перелесками, перелески — снова лугами. Никакого жилья, никаких огней. Только ночь, только звёзды и только дорога — бледная нить, петляющая где-то внизу среди трав.

Крылья начали уставать. Сначала — едва уловимое жжение у лопаток, потом тяжесть, нарастающая с каждым взмахом. Вельда снизилась, выискивая взглядом подходящее место. Небольшая чаща у края луга подошла — тёмная, густая, достаточно укромная. Она приземлилась на опушке, сложила крылья и прислушалась. Лес дышал ночными звуками: шорохи, далёкий сыч, запах сырой земли и прелой листвы. Где-то рядом журчал ручей — негромко, но отчётливо. Вельда направилась на звук — горло пересохло от долгого полёта.

Ручей оказался узким и быстрым, перекатывающимся по тёмным камешкам. Выглядел вполне прилично. Вельда опустилась на колено, зачерпнула воды ладонью и сделала глоток. О чём мгновенно об этом пожалела.

— Тьфу! — вырвалось у неё совершенно непроизвольно. Она принялась энергично сплёвывать, пытаясь избавиться от вкуса, который невозможно было описать иначе как болотный ил, смешанный с тиной и застоявшейся грязью. — Что за мерзость! Это вообще вода или жидкая глина, принявшая форму ручья?

Она встала, брезгливо отряхнула ладони и полезла в сумку.

— Выпью из своей бутылочки, — пробормотала Вельда, извлекая небольшой флакон с водой из лесного родника, припасённой ещё в волшебном лесу. Сделала глоток — и вкус знакомой чистой воды смыл неприятное послевкусие.

Подходящее дерево нашлось быстро — высокая раскидистая сосна с длинными горизонтальными ветвями. Вельда забралась на одну из них, прислонилась спиной к стволу и перевела дыхание.

Из сумки она достала несколько ягод — чернику и землянику, захваченные ещё из запасов волшебного леса. Съела не торопясь, глядя, как луна медленно сползает к западному краю неба.

Просто немного отдохнуть, — сказала себе Вельда. — Не спать. Только передохнуть — и дальше. До Риедсаля ещё слишком далеко, чтобы позволять себе лишнее.

Ночной воздух был тёплым и неподвижным. Ветер почти не чувствовался в глубине чащи. Ветка чуть покачивалась. Глаза закрылись сами собой.

***

Пробуждение обрушилось на неё как удар. Ледяная вода, совмещённая с начинающим вставать рассветным солнцем, хлынула сразу и без предупреждения — много, со всех сторон, с той безжалостной щедростью, с которой выплёскивают полное ведро, не заботясь о последствиях. Холод был такой острый и внезапный, что тело среагировало прежде, чем сознание успело что-либо осознать.

Вельда закричала. Но кричать оказалось некуда — она лежала на земле. Не на ветке, не на дереве — на земле, на чём-то твёрдом, покрытом ровным счётом ничем. И руки у неё были связаны.

Это она поняла в следующую секунду — когда попыталась подняться и обнаружила, что запястья стянуты чем-то грубым и тугим. Она дёрнулась — верёвка не поддалась. Попробовала расправить крылья — те тоже оказались прижаты к спине каким-то ремнём, перехватившим их у основания.

Вельда резко села, откинув мокрые волосы с лица. И огляделась. Она находилась в лагере.

И повсюду — существа. Их было немного. Она не считала — потому что они двигались, толкались, переговаривались между собой с той оглушительной бесцеремонностью существ, которым понятие личного пространства незнакомо в принципе. Двуногие, человекоподобные сверху — широкоплечие, мускулистые, с лицами, которые при иных обстоятельствах можно было бы назвать почти человеческими, если бы не рога. Рога торчали над висками у каждого — кривые, острые, козьи. Ниже пояса — шерсть, козьи ноги, раздвоенные копыта.

Тот, кто держал пустое ведро — явно источник ледяного душа — был рыжим, молодым, с довольной ухмылкой во всё лицо.

Они смеялись. Именно так, как смеются козлы, если козлы умеют смеяться — громко, отрывисто, с нахальным самодовольством.

— Проснулась всё-таки, летунья! Ха-ха-ха! — заорал рыжий, потрясая ведром.

Вельда смотрела на них.

Вода стекала с волос на плечи. Связанные руки она опустила на колени — спокойно, как будто это было совершенно обычное положение вещей. Сделала медленный вдох. Выдох.

— Где я? — произнесла она ровно. — И кто вы такие? И что вам угодно от меня?

— Ты что, девочка, совсем заплутала, раз забрела к нам, к сатирам? — раздался голос из глубины лагеря.

Говоривший стоял поодаль от остальных — и это уже само по себе говорило о многом. Он был старше: это чувствовалось в осанке, в неторопливости движений, в том, как он держал голову. Шерсть на его ногах и боках была необычного, редкого цвета — тёмно-фиолетовая, почти сизая, густо прошитая сединой, отчего в целом напоминала сумеречное небо перед грозой. Рога были внушительнее, чем у прочих — широкие у основания, с лёгким закручиванием на концах, с характерными насечками, которые бывают только у тех, кто прожил достаточно. Голос у него был низким и медленным — без петушиного задора молодых, без спешки, без лишних слов.