Скользкая лестница жизни

Джеймс Маклеви

Скользкая лестница жизни

ДЖЕЙМС МАКЛЕВИ

СКОЛЬЗКАЯ

ЛЕСТНИЦА ЖИЗНИ

ИЛИ

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ НАБЛЮДЕНИЙ

ЗА ПАДЕНИЕМ МУЖЧИН И ЖЕНЩИН

В ЭДИНБУРГЕ

ДЖЕЙМС МАКЛЕВИ

(СОТРУДНИК СЫСКНОЙ ПОЛИЦИИ ЭДИНБУРГА)

АВТОР КНИГИ «КУРЬЁЗЫ ПРЕСТУПЛЕНИЙ В ЭДИНБУРГЕ»

ЭДИНБУРГ:

УИЛЬЯМ П. НИММО, 2, СЕНТ-ДЭВИД-СТРИТ.

ЛОНДОН: ХОУЛСТОН И РАЙТ.

1861

ЭДИНБУРГ:

НАПЕЧАТАНО ФИРМОЙ «БАЛЛАНТАЙН И КОМПАНИЯ»,

ПОЛС-УОРК.

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА

Стремление, с которым разыскивали «Курьёзы преступлений в Эдинбурге», хотя отчасти и объясняется интересом, вызванным рассказами о прежде малоизвестной стороне жизни, в ещё большей степени следует приписать важности некоторых вопросов, поднятых в ходе различных повествований. Нет сомнения, великий вопрос о том, в какой мере наказание способно исправлять людей, обсуждался достаточно часто, однако преимущественно с теоретических позиций, а не на основании практического опыта или с целью заменить наказание исправительными мерами; и мнения такого человека, как господин Маклеви, в этом отношении представляют большую ценность. После долгого испытания старого способа исправления, который, к несчастью, приходится и поныне называть действующим, и увидев, как другой способ был, по-видимому, применён с успехом, уменьшившим его труды, он нашёл в этом лишь подтверждение взгляда, сложившегося у него ещё до учреждения первых школ для бедных детей. Небольшой случай может показать, как он оценивает результаты, уже принесённые нововведением, которое, как он надеется, пока находится лишь в младенческом состоянии.

Некоторое время назад он стоял напротив полицейского управления на Хай-стрит, когда увидел, как по улице спускается оркестр юных воспитанников школы для бедных детей доктора Гатри, расположенной в Рамзи-Гарденс. Их было больше сорока, и они с большим воодушевлением исполняли «Джонни Куп», оглашая Хай-стрит пронзительными звуками флейт и дробью барабанов. Это зрелище могло тронуть сердца даже тех, чьё человеколюбие не простирается дальше обычного желания, чтобы люди были гораздо менее порочны и, следовательно, гораздо счастливее. Мальчики были тепло одеты, выглядели сытыми и здоровыми, а их весёлые, если не гордые, лица словно отвечали их собственной музыке. В эту минуту один джентльмен обратился к нему с вопросом, что это за юный оркестр. «Видите ли, сэр, — последовал ответ, — это дети, которых дьявол передал мне, чтобы частыми задержаниями, осуждениями и наказаниями их ожесточили и тем подготовили к нежным милостям Его Чернейшего Величества». «Но доктор Гатри со своими новомодными представлениями о спасении и тела, и души вмешался и отнял у меня моих детей». «И, разумеется, вы этому рады?» «Да, сэр, рад, потому что я убеждён: останься они у меня, они либо прятались бы в мрачных притонах, порабощённые пороком и нищетой, либо сидели бы в тюрьмах и исправительных заведениях, тогда как у доктора Гатри вы сами видите, кем они стали». «Со временем эти ребята станут трудолюбивыми гражданами и, пожалуй, даже будут приумножать достояние тех, кого при иных обстоятельствах обокрали бы». «Что ж, — прибавил джентльмен, уходя, — неплохо было бы показать это зрелище кое-кому из высокопоставленных особ».

Читатель увидит, что настоящая книга, «Скользкая лестница жизни», служит подтверждением этих взглядов. Новый способ пока испытан лишь в весьма ограниченных пределах, однако уже достигнутые благотворные результаты позволяют судить о том, чего можно было бы ожидать при его широком применении. Здесь не место обсуждать столь важный вопрос. Даже оставив без внимания все последствия этой общественной язвы, можно взглянуть на цифры, показывающие расходы на карательную систему, а затем попытаться подсчитать число тех, кого она исправила. Но и это, быть может, не заставит косный ум изменить практику тысячелетнего обычая; однако придёт время — и господин Маклеви, хотя он уже не молод, надеется его застать, — когда многие из этих бесчисленных тюрем и исправительных заведений превратятся в школы для бедных детей и ремесленные училища. Эдинбург может засвидетельствовать уже достигнутое благо, хотя пока это лишь первые проблески утренней зари, которые, надо надеяться, постепенно разгорятся и обернутся благодатным теплом полного полуденного света. Если бы достаточное число школ, подобных школе доктора Гатри и ремесленному училищу в Саут-Грейс-Клоуз, было открыто и в других частях Хай-стрит, Кэнонгейта и Каугейта, если бы ими руководили такие люди, как доктор Гатри и комитет ремесленного училища, а служили бы в них люди, чья энергия не ограничивается, как у большинства наших священнослужителей, кончиком языка, но доходит до плеч, спускается по рукам к ладоням и пальцам и проявляется в крепкой хватке, то обязанности господина Маклеви со временем сократились бы, а всё общество получило бы глубокую, широкую и прочную пользу.

РЕДАКТОР.

СОДЕРЖАНИЕ

Изобретательность воров

8

Померанцевые цветы

20

Шотландские колокольчики

34

Бакенбарды

47

Белый гроб

58

Морской капитан

68

Нож сапожника

78

Петух и труба

92

Последний шиллинг вдовы

102

Раздеватели детей

112

Любитель табака

121

Воровская свадьба

130

Увеселительная прогулка

140

Клубная газета

150

Недостача губит совершенство

160

Угольный бункер

173

Полукроны

188

Касса общества

203

Миниатюра

213

Не та лавка

225

Горчичный пластырь

235

Обезьянья куртка

248

ИЗОБРЕТАТЕЛЬНОСТЬ ВОРОВ

ВВЕДЕНИЕ

Было бы не слишком обнадёживающим признаком дальнейшего торжества доброго начала над злым, если бы прислужники дьявола могли показать нам множество примеров того, как они одержали над нами верх и сумели окончательно соскользнуть со шкалы. С тех пор как вышел мой первый том, мне не раз ставили в упрёк случаи, когда мы потерпели неудачу. Я не отрицаю, что такие случаи есть, и приведу один или два, о которых мне есть что сказать. Между тем меня утешает возможность указать на тот факт, что начиная с 1849 года отчёты Главного тюремного управления свидетельствуют о постепенном и неуклонном сокращении числа заключённых в наших тюрьмах, хотя я вовсе не утверждаю, будто сам внёс большой вклад в этот отрадный результат. Я охотно признаю, что мы причастны к нему лишь в малой степени, и причина достаточно ясна. Старый бунтовщик имел перед нами преимущество. До самого недавнего времени мы действовали против него по примеру тех хозяев и хозяек, которые, внутренне посмеиваясь, подкладывают монеты на пути подозреваемых слуг, чтобы поймать их, — нечто в духе Твелвтриза, с той лишь разницей, что они не желают своим неосторожным жертвам «умереть на месте»; напротив, поймав их, они всего только выгоняют их, чтобы те грабили и воровали где-нибудь ещё. Да, вместо того чтобы нашим человеколюбцам встретить заклятого врага в самом начале, когда он занят юными сердцами, улавливает первое биение доброты и превращает его в пульсацию зла, нам приходилось ждать, пока юный грешник созреет и станет пригоден для нашей формы наказания, в которой люди лишь ожесточаются. Не было там доктора Гатри — человека, как я подозреваю, куда более хитроумного, чем враг, и способного поставить ему мат, уничтожив язву ещё в самом зародыше; к тому же нам мешали наши правители-законники, которые прежде и теперь не перестают твердить, что мы должны зорко высматривать то, что на их юридическом жаргоне называется «явным действием», под чем, как мне объяснили, подразумевается, что мы обязаны ждать, пока негодяи не сумеют совершить что-нибудь достаточно ловкое, чтобы показать нам, что они достигли сознательного возраста и сделались достойными предметами наказания.

Обладая таким преимуществом перед нами, враг, неудивительно, порой нас перехитряет; скорее уж удивительно, что нам удаётся добиваться успеха так часто, как это бывает, и я думаю, для наших человеколюбцев, трудящихся среди рядов оборванцев, может послужить большим утешением моё признание, которое я уже делал прежде, что я вовсе не придаю врагу такого значения, как многие другие. Своей ужасающей репутацией он обязан нашей собственной беспечности. Мы впускаем его в лагерь с копытами и рогами, а потом жалуемся, что не можем ни выгнать, ни вытащить его оттуда, хотя в нашей власти, стоило бы только ею воспользоваться, вовсе не пускать его внутрь. При моём инстинктивном взгляде на вещи в нынешние времена усовершенствованной военной тактики мне представляется чем-то вроде глупости рассчитывать на прочность хвоста дикого кабана, чтобы вытащить его из норы, когда мы с такой лёгкостью можем загородить её вход.

Если взглянуть на преступность, даже в её уменьшившихся размерах, существует ещё одно соображение, которое часто заставляло меня широко раскрывать глаза. Нам вечно говорят, что в человеческом сердце действительно имеется немного доброй почвы — (я не согласен с теми, кто думает, будто люди наследуют зло, как иногда наследуют шесть пальцев на ногах), — и что, хотя у дьявола всегда полон амбар плевел, у нас в изобилии имеется доброе семя из Иерусалима. Я хотел бы только спросить, как мы распорядились этим добрым семенем? Не держали ли мы его под мерой, подобно тому как держим светильник под мерой? На своём участке я вижу уйму плевел; тогда мне вкладывают в руки серп, и я срезаю их, совсем как садовники, которые обрезают старые ветви, чтобы те пустили новые побеги ещё сильнее, — и поглядите на эти искривлённые деревца, какими жёсткими и негнущимися они становятся!

Но подозреваю, что здесь я уже выхожу за пределы своего участка. Я начал с того, что мне ставили в упрёк случаи, когда благодаря изобретательности воров мы оказывались побеждены. Во всяком случае, это не мои случаи. Я могу привести один или два, относящихся к одной из самых удачливых представительниц прекрасного пола, когда-либо появлявшихся в Эдинбурге, а именно к хорошо известной Джин Брэш. Я знал её очень хорошо, но, как ни странно это покажется, её милость всегда умудрялась ускользнуть из моих рук; не то чтобы она всегда выходила невредимой из рук других, точно так же как её жертвы не выходили без потерь из её собственных, но своим проворством она обыкновенно достигала того жалкого успеха, какого достаточно, чтобы послужить основой романтической истории. В молодости она могла похвастаться некоторыми прелестями, но ещё больше могла похвастаться умением соединять эти прелести со своей способностью извлекать чужое добро; да, она обладала тремя удивительными дарованиями, а именно умением очаровывать своих простаков, удерживать их, когда ей угодно, и избавляться от них, завладев их средствами. Последним из этих дарований она гордилась больше, чем остальными, а если вдобавок ей удавалось насладиться торжеством над проницательным констеблем, её гордость достигала вершины — странно устроенное создание, или исчадие ада, ибо если она соблазняла и грабила по инстинкту, то укрепляла и оправдывала врождённую склонность своеобразной дьявольской логикой, согласно которой, погубив свою бессмертную душу ради мужчины, она имела право не только получать от него обычную плату за грех, но и брать у него в возмещение всё, до чего могли добраться её ловкие пальцы. Однажды, когда она, насколько я помню, жила в Солт-Бакете и когда я временами поглядывал на неё со служебной любовью, на которую она отвечала косым взглядом совсем иного рода, нежели тот, которым пользовалась для своих уловок, она вышла после наступления темноты испытать своё искусство на сердцах, золотых часах или небольших банковских бумажках. Несомненно, ни в этот раз, ни в какой-либо другой она не подражала древним сиренам, о которых я где-то читал. Она не заманивала жертв в свои сети пением, то есть её искусство не выставлялось напоказ, как не выставляет себя напоказ кошка, мурлыкающая у мышиной норы. Её сила могла оставаться в запасе и всё же действовать, так что мужчина, вместо того чтобы быть обманутым простаком, мог льстить себе мыслью, будто сам является обманщиком и ищет её прелестей под видом робкой скромности. Так, вероятно, и думал счастливый господин К——, коммивояжёр из Бирмингема, торговавший металлическими изделиями, но сам отнюдь не бывший бирмингемской подделкой с фальшивым блеском, а человеком настоящей пробы, если судить по достоинству денег, которые он носил при себе. В своей застенчивости Джин кажется настоящей драгоценностью, и он намерен завладеть этим сокровищем, однако вовсе не как «некоммерческий путешественник», ибо он может и желает заплатить, и, несомненно, столь скромное на вид создание сулит ему превосходную сделку. Заметьте, вот небольшое утешение для нас, когда мы бродим повсюду, разыскивая порочных людей, чтобы поймать их и наказаниями сделать добродетельными. Мы иногда видим, как порочные люди рыщут во мраке ночи в поисках других порочных людей, чтобы обманом вовлечь их в ещё больший порок, и при этом сами непременно оказываются обмануты и разорены, тогда как пытаются извлечь прибыль в виде удовольствия из нужды несчастного создания. Так было всегда: сладострастие впадает в истерику перед скромностью (скромностью Джин Брэш!), и как же нам сожалеть о нём, когда мы видим, что его душит надутый пузырь собственного желания? И затем, посмотрите, разве не немного странно видеть, как порок столь ревностно охраняет добродетель, что сам превращается в сыщика?

Итак, Джин попалась коммивояжёру, насколько невольно — читатель, вероятно, и сам вполне может догадаться, и не только попалась, но и была приведена им словно с триумфом в Солт-Бакет, где жила одна из тех «порядочных женщин», которые жалеют заблудших влюблённых; вероятно, скажи Джин, что дом принадлежит ей, он усомнился бы в скромности, которая могла бы обнаружить свою ложность дома, среди друзей. Затем, поскольку, как говорят, у любви быстрые крылья, когда впереди виднеется тенистая роща — не всегда из душистого мирта, а нередко из обыкновенных сосен, когда вокруг храма растёт множество крапивы и чертополоха, — они вскоре оказались под покровительством этой почтенной жрицы. Сколько времени прошло, прежде чем сердце этого влюблённого, лишь ненадолго отлучившееся от его торговых интересов, вернулось к ним настолько, что он осознал, что у него похитили банкноту Английского банка достоинством в сто фунтов, я сказать не могу, ибо в этом деле не участвовал; но несомненно то, что вскоре по этому довольно тихому уголку города разнёсся ужасный крик о том, что его избавили от заботы носить при себе бумажку такой стоимости.

Во всём этом я не сомневаюсь, потому что прекрасно знал: Джин была женщиной, способной доставить такое избавление от заботы столь же легко, как перенести эту заботу на саму себя; и никто из знавших её не усомнился бы, что она сумеет сделать новую заботу весьма лёгкой. Даже ту более романтическую часть истории, которая «украшает» память об этой замечательной женщине, я не имею достаточных оснований отрицать: как коммивояжёр бросился вниз по лестнице и во весь голос, какой только мог издать англичанин, принялся звать констебля; как констебль явился, пока коммивояжёр сторожил у двери; как они поспешили наверх, чтобы схватить её, когда обнаружат деньги; как нашли Джин в совершенно спокойном состоянии сознаваемой невиновности; как она заклинала констебля обыскать дом и её саму и убедиться, что несчастный мужчина ошибается; как для этого она спокойно вручила ему зажжённую свечу в медном подсвечнике, надёжно закреплённую там бумажным кольцом, чтобы она не шаталась, как шатаются плохо укреплённые свечи; как констебль искал пропавшую банкноту при свете этой свечи, закреплённой у основания бумажным свёртком, а Джин всё это время бормотала себе под нос: «Дурак взялся не за тот конец»; как поиски не увенчались успехом и как коммивояжёр потерял всякую надежду, если только не заподозрил, что потерял банкноту где-нибудь ещё, и потому решил избежать ужасной огласки, связанной с привлечением женщины к суду; и как наконец Джин спокойно оставили пребывать в состоянии невиновности. Читатель может догадаться, что в удобное для себя время Джин сняла бумажку с конца свечи, тем самым избавив «Управляющего и Компанию Английского банка» от временного унижения и тихонько посмеиваясь над успехом собственной изобретательности.

Теперь я признаюсь, что мне никогда не очень нравилось слушать этот романтический эпизод из жизни Джин, и по той простой причине, что не мне довелось держать свечу.

В другой раз — хотя я обязан сказать, что слышал, будто заслугу в этом приключении приписывают одной молодой несчастной по имени Кэтрин Браун, жившей на Ричмонд-стрит, — наша Джин занималась своим обычным ремеслом на Принсес-стрит. Ночь была достаточно темна, а час достаточно поздний, чтобы внушить искателям приключений уверенность, позволявшую немного пофлиртовать с застенчивой девицей без опасения быть замеченными любопытными знакомыми. Всегда найдётся немало таких робких и резвых рыбок, которым нравится совать носы в опасные петли сети, вовсе не намереваясь попадать в невод, где их почти наверняка поймали бы. Профессиональные бродяжки вроде нашей героини отлично знают таких любителей, ненавидят их от всего сердца и иной раз заставляют их платить, и вполне заслуженно, золотыми гинеями за серебряные слова. Не могу сказать, чтобы я очень им сочувствовал, когда они попадают в беду и обращаются к нам за помощью, желая вернуть деньги в свои карманы, которые сами добровольно подставили под любопытные пальцы. Ведь если эти пальцы достаточно нежны, чтобы их ласкали и целовали безвозмездно, то мужчинам не очень пристало жаловаться, что те же пальцы в свою очередь приласкали немного золота или бумаги, считавшихся недоступными для них. Конечно, мы исполняем свой долг, но всегда в таких случаях чувствуем, что жертвы своего долга не исполнили и возложили на нас труд исправления последствий своей глупости, если не порочности. Подобные плавучие зажигательные суда дают достаточно света, чтобы эти весёлые яхтсмены могли держаться от них на подобающем расстоянии. (Если бы я и сам был способен на столь причудливые сравнения, мне не пришлось бы заимствовать слова одного из наших начитанных лейтенантов.) Эти молодые люди кружат вокруг прогорклого свечного огонька нечистоты, который одновременно позволяет им видеть отражённую в собственном самомнении свою неуязвимость перед опасностью и сообщает немного жара их воображению. Довольно изысканные слова для меня, но смысл их я понимаю.

С одной из таких разукрашенных ночных бабочек и повстречалась наша прославленная героиня; и, вероятно, рассудив, что если он не считает её нежную руку неприкосновенной для своих пожатий, то и она не обязана считать его карман запретным для любопытных поисков её пальцев, она бесцеремонно воспользовалась его содержимым. Во всяком случае, молодой человек так подумал, ибо тотчас закричал проходившему мимо полицейскому с фонарём, что его обокрали. Констебль, знавший Джин, — да кто же её не знал? — немедленно схватил её, а поскольку прохожих, которые могли бы осложнить дело, поблизости не было, деньги, разумеется, должны были отыскаться тотчас же. Речь шла ни много ни мало о пятифунтовой банкноте, по крайней мере так утверждал молодой человек; но Джин, никогда не терявшая хладнокровия, просто отвергла обвинение.

Констеблю не потребовалось много времени, чтобы обыскать её настолько, насколько он мог, причём молодой человек помогал ему в этом. Её карманы вывернули, но, кроме флакончика с духами, белого носового платка и нескольких коричневых залоговых квитанций, там ничего не нашли. Свет фонаря нигде на мостовой не обнаружил ничего похожего на драгоценный клочок бумаги, и рядом не было сочувствующего, которому она могла бы его передать.

— Должно быть, вы заблуждаетесь, — сказал полицейский.

— Невозможно! — вскричал юноша. — В женском платье столько же складок, сколько извилин и лжи в женском уме. Ведите её в участок.

На всё это Джин ответила своим обычным смехом, выражавшим совершенное самообладание, если не наглость. И она ничуть не противилась тому, чтобы идти, — скорее напротив. Она знала, что делала.

— Пойдёмте, — сказала она, — и посмотрим, кто прав, а кто виноват.

И они отправились. Вскоре одна из служительниц полицейского управления, занимавшихся обысками женщин, осмотрела Джин. Никакой пятифунтовой банкноты при ней не нашли; и хотя молодой человек без конца неистовствовал, уверяя, что кража совершенно несомненна, полицейский, а равно и дежурный лейтенант, пришли к убеждению, что тут произошла ошибка, — заключение, которое грозная Джин подкрепила невозмутимым заявлением, по всей вероятности ложным, будто незадолго до этого видела молодого джентльмена в обществе других женщин, столь же мало щепетильных. Оставалось только одно — отпустить Джин.

— А кто заплатит мне за всё потерянное время? — сказала она, обратив к лейтенанту лицо, выражавшее притворную серьёзность, так резко отличавшуюся от растерянного, встревоженного лица юноши. — За это время я могла бы честным путём заработать пять фунтов, так что настоящая потерпевшая — я; и кто же, спрашиваю ещё раз, мне заплатит?

Вопрос, на который она столь же мало рассчитывала получить ответ, сколь мало ожидала возмещения своих утраченных честных заработков. И с высоко поднятой головой, если не с видом оскорблённой невинности, она вышла из управления. И всё же молодого человека ничто не могло убедить, что его не обокрали; и он тоже, увидев, что надежды больше нет, ушёл с убеждением, что он — невинный человек, которому нанесли тяжкую обиду.

Дело заглохло, оставив лишь впечатление какой-то необъяснимой ошибки или неуловимого воровства, хотя, вероятно, подозрение всё-таки падало на женщину, о которой было известно, что её гений в этой особой разновидности искусства позволял ей извлекать выгоду из тайны, сквозь которую ничего не мог разглядеть даже самый опытный служебный глаз.

Прошёл день или два. О молодом человеке больше ничего не было слышно; он, несомненно, уже примирился с потерей пяти фунтов, а констебль, который примерно в тот же час снова обходил свой участок, больше и не думал об этой загадке, если только само место не вызывало у него мимолётного удивления, каким образом бумажка могла исчезнуть за столь короткое время. К нему подбежала какая-то женщина. Это была Джин, и она вся была в волнении. Схватив полицейского за левую руку, она остановила его —

— Что ещё? — спросил констебль, хорошо знавший, что сейчас последует нечто, в чём Джин наверняка найдёт для себя пользу. — Опять какая-нибудь твоя проделка?

— Нет, приятель, у меня для тебя тайна.

— Какая?

— Ах, вы такие любители доносить, что с вами едва ли можно говорить. Хотел бы ты получить пятифунтовую банкноту того молодого щёголя? Ему не по средствам терять такие деньги, а моя совесть неспокойна.

— Ага! — воскликнул констебль. — Совесть Джин Брэш!

— Да, приятель, даже совесть Джин Брэш, — ответила она с некоторым величием. — Может быть, странная вещь, но всё же вещь. Да, приятель, я сказала бы тебе, где находится пятифунтовая банкнота, если бы ты уберёг меня от когтей этого пройдохи.

— Что ж, уберегу, — ответил он, прибегая к служебной хитрости. — Скажи, где банкнота, и я сделаю для тебя всё, что смогу.

— Ах, я знаю, что ты этого не сделаешь, и потому не могу доверить тебе признание, которое ты употребишь против меня; но предположим, что я подала бы знак, а? Ведь кивок, знаешь ли, ничуть не хуже, чем…

— Ладно, ладно, кивни мне, чтобы указать путь к банкноте.

— И ты ничего не скажешь? Ну, а кто твой портной? — воскликнула она, смеясь.

— Какое отношение это имеет к банкноте? — возразил полицейский.

— Такое, что может тебя удивить, — сказала она, по-прежнему держа его за руку и шаря возле обшлага его мундира. — Он делает тебе глубокий обшлаг. Очень удобный, вроде маленького кармашка.

— Вздор. Отстань. Ты дурачишь меня.

— Не совсем, — ответила она, снова смеясь и глубоко засовывая свои проворные пальцы, так похожие на орудия фокусника, в обшлаг, — не совсем. Предположим, ты найдёшь здесь банкноту после того, как я уйду; скажешь ли ты только, что нашёл её здесь, и ни слова обо мне?

— Быть может, и скажу.

— Тогда обыщи свой обшлаг, — воскликнула она, отводя его руку в сторону, — и найдёшь её.

И, убегая, она бросила через плечо слова:

— Только непременно поступи честно и отдай её тому щеголю.