Вава. Вик. Вера Варсанофьева. Экспедиция длиною в жизнь

Светлана Владимировна Логинова

Вава. Вик. Вера Варсанофьева

Экспедиция длиною в жизнь

© Логинова С.В., текст

© Бондаренко А.Л., художественное оформление

© РГАЭ, фотографии, документы, рисунки

© ФИЦ Коми НЦ УрО РАН, фотографии: Ф. 10. Оп. 1. Д. 101. Л.1, Ф. 10. Оп. 1. Д. 102(1). Л. 1, Д. 105. Л. 1, Д. 112. Л. 1.

© ООО “Издательство АСТ”

Вместо предисловия

Вы пишете о моих первых статьях, написанных на заре научной жизни. Да, это было прекрасное время и все были другие: и капитан, и люди, и нетронутая природа этих мест, и я сама – молодая, совершенно иного внешнего вида, чем теперь, полная веры в моральное усовершенствование человечества, в возможности безмятежного наслаждения наукой и жизнью и видевшая перед собой годы странствования по всем материкам земного шара, верившая в свое восхождение на Эверест, плавание по Амазонке и знакомство с вулканами Анд, видевшая свою будущую жизнь как прекрасный путь любимого труда и наслаждения[1], – писала Вера Александровна Варсанофьева в апреле 1965 года своему ученику и младшему товарищу Вячеславу Семёновичу Лукину.

Вере Александровне было тогда семьдесят шесть – возраст, когда вполне можно подводить окончательные итоги. И, судя по всему, итоги жизни показались Варсанофьевой неутешительными: восхождение на Эверест, сплав по Амазонке, знакомство с вулканами Анд не состоялись. О моральном усовершенствовании человечества после всех событий XX века тоже говорить не приходилось. Не задалось и с безмятежным наслаждением наукой. Да и зеркало неумолимо показывало изменившиеся черты. Где юная девушка, в которой одногруппницы видели прекрасную колдунью? Где полная сил черноволосая женщина, которую восхищенные коллеги звали феей гор? Когда-то, как героиня ее любимого детского рассказа, она отправилась на поиски горизонта, но дорога оказалась и непростой, и длинной. Были открытия, красота мира, замечательные люди, разочарования, трагедии, предательства, одиночество.

Ее главным жизненным выбором стало служение науке. Работа, а не личная жизнь. Было много других выборов – калибром помельче, но тоже чрезвычайно важных. Не вступать в партию, но и не вставать в оппозицию. Не писать доносов, но и не рваться на баррикады. Беречь себя для науки.

Насколько оправданным казался ей такой подход в последние годы жизни? И как прочувствовала она, первая в нашей стране женщина – доктор геолого-минералогических наук, разочарование, накрывшее многих ученых и философов ХХ века? Они верили, что пришедшая на смену религиозным догмам наука сделает мир счастливым. Вместо этого она дала миру оружие массового поражения и уродливые результаты освоения природы: карьеры, грязные реки, вырубленные леса и высохшие озера. Ни благоденствия, ни единой картины мира так и не появилось.

Вере Александровне выпало пережить три войны, три революции и сталинский террор. Но в ее личном архиве только наука и путешествия. Варсанофьева выбрала для своей жизни парадный фасад – красивая судьба сильной и умной женщины, академика и доктора наук. Выбрала и твердо держалась этой линии: ее огромный архив, хранящийся в Российском государственном архиве экономики (РГАЭ), оставляет ощущение подчищенности. Постоянно как будто чего-то не хватает. Раз за разом читаешь, доходишь до самого интересного места – и вдруг нет листочка или даже писем сразу за целый год, хотя в последнем сохранившемся ничего не предвещало разрыва переписки.

Что бы я дала, чтобы спросить у нее, как пережить бури, катаклизмы и трагедии истории, сохранив себя? Как не сломаться и не потерять веру в человека и человечество? Где взять сил на прямую спину, гордо поднятую голову и доброжелательную улыбку? Об этом Вера Александровна могла бы прочитать спецкурс. Вместо этого она железной рукой убирала то, что считала опасным и/или лишним. Готовя архив к вечности, пересмотрела все документы, разложила по стопкам и папкам (отдельная – на утилизацию), позвонила в РГАЭ и обо всем договорилась. За документами к ней приехали домой. Елена Николаевна Калинина, которая была в те годы совсем молодым специалистом, а сейчас заведует отделом личных фондов, отлично запомнила этот день. Говорит, что Варсанофьева совершенно не была похожа на старушку – “дама и француженка, в ней чувствовалась порода”.

В этой книге – моя тоска по этой утраченной породе, попытка через уроки чужой жизни понять, как жить свою.

Мне остается лишь предупредить: научным достижениям доктора геолого-минералогических наук, члена-корреспондента и заслуженного деятеля в этой книге уделено мало внимания. Это исследование частной жизни выдающейся женщины в сложное время.

Писать о Варсанофьевой было и детективно-увлекательно (любовные и семейные тайны, удивительные, порой опасные приключения), и тяжело (из-за исторического контекста), и целительно. Вера Александровна оказалась личностью неидеальной. Она совершала ошибки и тоже не знала, “как правильно”. А это, согласитесь, дает надежду и нам.

Часть первая

Вава

Младенец с кельтской шапочкой

“Воскресный ребенок – счастливый ребенок!” – сказала акушерка, передавая матери младенца, пухлую увесистую девочку с шапочкой светлых волос на голове. Бабушка тут же углядела еще одну примету: “Да у нее кельтские волосы!” – что также считалось добрым предзнаменованием. Акушерка говорила на немецком (“Sonntagskind – Glükskind!”), а бабушка – на французском (“Mais elle est née coiffée, cette petite”). Родным был французский и для мамы младенца Юлии Львовны Варсанофьевой, урожденной Юлии Полины Виктории Вилькен.

По-настоящему русским в этой семье был только ее глава – дворянин, военный артиллерист Александр Степанович Варсанофьев.

Где, когда и при каких обстоятельствах Александр Степанович познакомился с Юлией Полиной Викторией Вилькен – сказать затруднительно, но первая дочь, Елена, родилась у Варсанофьевых в 1886 году, когда Александру Степановичу было тридцать четыре, а Юлии Львовне – тридцать лет. Вторая появилась на свет три года спустя.

В то время, как, впрочем, и теперь, военная служба подразумевала разъезды. И если родилась девочка в Москве, в доме бабушки и деда, там же, где появились на свет ее старшая сестра, а до этого мама и четверо дядек, то первые годы жизни маленькая Вера (так назвали младенца с кельтскими волосами) провела в Павловской слободе, в тридцати километрах от Москвы, где стояла 3-я артиллерийская бригада Московского военного округа.

Белая шапочка на голове быстро и безвозвратно потемнела, девочка выросла на редкость брюнетистой: черные волосы, густые брови, темные живые глаза. Домашние чаще звали ее не Верой, а Вавой.

Может, начиная говорить, она именно так произносила свое имя? Или это как-то связано с довольно распространенным в разговорах с младенцами словечком “вава” в значении “болячка, ушиб, царапина”? А может, Лена, коверкая язык, называла младшую сестру этим странным словом?

Самые ранние воспоминания Вавы Варсанофьевой относятся к первому году жизни, а много ли найдется людей, которые помнят себя в младенчестве? Она уже пыталась ходить, но предпочитала ползать и однажды встретила под столом котенка. Его зеленые глаза, серую шерстку с белой манишкой и носочками Вера Александровна описала в черновике своих мемуаров, несколько страниц которых хранятся в РГАЭ.

Сразу после рассказа о котенке идет еще одно счастливое воспоминание:

Значительно позже, когда мне было не менее 2–2,5 лет, мы гуляли с сестрою Леной вблизи нашего дома и собирали цветы на склонах придорожного рва, который казался мне тогда настоящим оврагом. Здесь цвели белые и золотисто-желтые подмаренники. <…> Был яркий, летний, солнечный день. Золотые и белые цветы, зеленая трава и голубое небо, простор большого луга впервые вызвали в моей детской душе то непередаваемое ощущение радости жизни, наслаждения привольем и красотою божьего мира, которое впоследствии я много раз более глубоко и сознательно переживала в общении с природой и которое доставило мне минуты самого безоблачного счастья. Тот день оставил неизгладимый след в моей памяти[2].

Кроме няни за девочками приглядывала старшая помощница по хозяйству Прасковья Васильевна Зотова. Она была родом из Сергиева Посада, городка, выросшего вокруг Троице-Сергиевой лавры. Иногда ездила туда навестить родственников и всегда привозила девочкам Варсанофьевым гостинцы и подарки. Сергиев Посад называли “столицей потешного царства”, очень уж хороша была сергиевская игрушка ручной работы. К началу ХХ века в самом Сергиевом Посаде и его окрестностях работало около трехсот потешных мастерских. Промысел был прибыльным: купить игрушку у стен Троице-Сергиевой Лавры считалось богоугодным делом, ведь по легенде сам преподобный Сергей Радонежский когда-то вырезал и раздаривал ребятне деревянных лошадок и дудочки.

Одним из самых популярных и ходовых в те времена был огромный строительный набор лавры со всеми ее храмами, стенами и башнями. Такой и получили однажды в подарок Лена и Вера. В играх Веры церкви стали людьми, а соборная колокольня – царицей. Эта девочка не особо жаловала кукол, зато с увлечением играла фигурками животных. На всю жизнь самой любимой стала сова-свисток, Вера называла ее сову`шкой. Именно так, с ударением на второй слог. Свисток привезли своей трехлетней внучке из Швейцарии бабушка с дедом. Позже сову`шка из игрушки превратится в талисман и будет везде путешествовать со своей хозяйкой, а вот куда она делась после смерти Веры Александровны установить, к сожалению, не удалось.

Отдельным приключением Вериного детства были поездки в Москву к бабушке и деду. Особенно зимой, в санях, по свежевыпавшему снегу. Двухлетняя Вера однажды поставила няню в тупик, спрашивая, куда убегают елочки. Зимник был таким ровным, что движения саней совершенно не ощущалось, и малышке казалось, что сани стоят на месте, а деревья на обочинах бегут домой, в Павловскую слободу.

Из Павловской слободы Александра Степановича Варсанофьева перевели в Калугу. Еще один небольшой городок, где Варсанофьевы успели пожить на двух разных квартирах.

Как переезжали в те годы? Без транспортных компаний, сервисов по упаковке вещей и сетевых магазинов, когда в новом городе можно купить ту же мебель, что была на старом месте, а привычные тарелки и полотенца заказать по каталогу. В XIX веке уют был штучным, и Варсанофьевы возили его с собой, обрастая от города к городу все большим количеством того, что жалко выбросить, – милых сердцу безделушек.

Первая квартира Вере почти не запомнилась, разве только по контрасту с московским домом бабушки и деда. После их просторных комнат и высоких потолков оказаться в Калуге маленькой Верочке было неприятно, и она просилась обратно в Москву. И ничего удивительного в этом нет.

С маминой стороны

Дедом Веры Александровны по материнской линии был Лев Андреевич Вилькен, владелец знаменитого на всю Москву магазина “Вандрагъ”, где продавались шляпы и цилиндры известной с 40-х годов XIX века династии шляпников Вандрагов, а также перчатки, галстуки, портфели, подзорные трубы и лорнеты, которые возили из-за границы уже Вилькены[3]. Они состояли с Вандрагами в родственных отношениях: бабушка Юлии Львовны в девичестве носила фамилию Вандраг, а Варфоломей Иванович Вандраг (в церковной книге он записан как “Бартелеми”), последний представитель прославленной династии, был крестным отцом Юлии Вилькен (Варсанофьевой)[4].

Известно, что Вилькены жили прямо над шляпным магазином. Его адрес установить за давностью лет не удается: Кузнецкий Мост, и всё тут. Некоторые подсказки дают, как ни странно, фотографы. В мемуарах Веры Александровны упоминаются А.Ф. Эйхенвальд и Г.В. Трунов, с которыми в разные годы жизни соседствовали Вилькены. А это уже зацепка!

Фотограф и художник Александр Фёдорович Эйхенвальд, известный тем, что первым начал фотографировать при электрическом освещении, восстанавливать и сохранять негативы, с 1876 по 1884 год снимал студию и жил вместе с семьей по адресу Петровка, 12[5]. Прекрасный доходный дом с атлантами на фасаде, к сожалению, не сохранился, но в строениях, которые составляли с ним один комплекс, сейчас квартирует Высшая школа экономики. Хозяйкой этого доходного дома была Екатерина Матвеева. Ближе к концу века на фотографических карточках, вышедших из студии другого соседа-фотографа, – на этот раз речь идет о Георгии Васильевиче Трунове, – читаем: “Петровка, д. Фирсановой, над магазином «Вандрагъ»”[6]. Это значит, что Вилькены сменили квартиру и, судя по всему, из прекрасного дома с атлантами переехали в дом теперь уже превосходный и только-только построенный.

О его хозяйке стоит рассказать отдельно. Вера Ивановна Фирсанова была ярчайшей представительницей дореволюционных бизнесменок России. Она родилась в семье купца первой гильдии, миллионщика Ивана Григорьевича Фирсанова. Была единственным ребенком, возможно, поэтому получила не только отличное образование, но и огромные амбиции. Впрочем, это не уберегло ее от раннего и неудачного замужества. Отец выдал девушку за перспективного банковского служащего, который оказался ревнивым и скупым. Любви не вышло. Пока был жив отец, о разводе не могло идти и речи, зато, как только Ивана Григорьевича не стало (а умер он скоропостижно и довольно рано), Вера подала на развод. Чтобы обрести независимость, ей пришлось заплатить мужу миллион отступных.

Молодая женщина взяла в свои руки не только отцовские деньги, но и отцовские дела. Управляла лесоторговыми предприятиями, разбросанными по всей стране, занималась благотворительностью, дружила с Шаляпиным, а еще контролировала строительство домов на двадцати шести московских земельных участках. В их числе был участок с Сандуновскими банями. Фирсанова, а точнее, ее новый муж Алексей Ганецкий, провел их масштабную реконструкцию, превратив в одно из самых популярных и известных мест Москвы. В комплексе с банями был построен шикарнейший доходный дом. С маскаронами в виде львиных масок и головы Тритона, с лепными фигурами морской девы и юноши, трубящего в рог (оба на конях выезжают из пены морской), трехчастной аркой, ведущей во внутренний дворик с фонтаном, и, конечно, с магазинами на первом этаже.

Возможно, Вилькены переехали с Петровки, 12 именно сюда. В 1890-х годах бизнес Вандрагов – Вилькенов переживал расцвет. Очередь за шляпками Варфоломея Ивановича выстраивалась на несколько месяцев вперед, а к 1905 году у Вандрага было более трехсот постоянных клиенток категории VIP[7]. Процветал и магазин, через который шли продажи шляпок и которым владел Лев Андреевич Вилькен. Переезд в модный и известный всей Москве дом Фирсановой, расположенный прямо перед Сандуновскими банями, был не столько тратой денег, сколько коммерчески просчитанным ходом, приближавшим магазин к его целевой аудитории.

Об уровне этой аудитории косвенно можно судить по сохранившимся карточкам фотографа Г.В. Трунова. На их обороте значится: “Придворный фотограф Его Величества Шаха Персидского, Его Величества Короля Сербского, Его Высочества Эрцгерцога Австрийского, Его Высочества Князя Черногорского и Его Высочества Наследного Принца Швеции и Норвегии”[8]. Вряд ли все они приходили в студию Трунова на Кузнецком Мосту, но выводы о статусе его клиентуры сделать можно. Фотографировал Трунов и российскую царскую семью. И Вилькенов с Варсанофьевыми, кстати, тоже.

Немудрено, что малышка Вава почувствовала разницу между высокими потолками бабушки и комнатками дома в Калуге! Впрочем, довольно быстро эту, тесную и неудачную квартирку Варсанофьевы поменяли, и о второй калужской квартире Вера Александровна вспоминала уже с любовью.

Калуга

Это был центр города, совсем рядом с Соборной площадью и садом. На первом этаже находились мастерская переплетчика и квартира его семьи. Второй этаж сняли Варсанофьевы. В квартире было шесть комнат: гостиная, столовая, кабинет Александра Степановича, спальная комната родителей, детская и комната помощницы по хозяйству Прасковьи Васильевны Зотовой.

В детской помимо двух кроватей стоял шкаф (нижние полки – для игрушек, верхние – для книг), а в центре – стол для игр и занятий. Он был небольшим, детским, и девочки активно его использовали, переворачивая вверх ножками и превращая то в корабль, то в вагон поезда, то в возок. В углу было стойло игрушечного гнедого коня по кличке Герой. Его подарили Лене на один из дней рождений, и Герой был полноправным участником большинства детских игр.

В гостиной стояла нарядная мягкая мебель и мамины шкафы с книгами в красивых с золотом переплетах. На письменном столике (опять же мамином, у папы свой кабинет) с бюваром и хорошим письменным прибором Верин взгляд притягивала маленькая коробочка для марок. Под ее стеклянной крышкой прятался “шерстяной” цветок эдельвейс. Юлия Львовна рассказывала дочкам, что он растет в Альпах – горах, вершины которых всегда покрыты снегом, где когда-то познакомились на экскурсии их француженка-бабушка и дед-бельгиец. Чуть ниже вершин, но тоже высоко, живут пастухи, каждое лето пригоняющие на альпийские луга свои стада. “Смотри, Верочка, вот такие у них домики! Видишь камни на крыше? Это чтобы зимой ее не снесло лавиной”, – показывая на карандашницу в виде пастушьего домика, говорила мама. Эти вещицы вместе со свистком-сову`шкой привезли московские бабушка и дедушка: по коммерческим делам они бывали в Швейцарии довольно часто. На полочках вдоль стен гостиной теснились саксонские статуэтки, китайская вазочка, друза горного хрусталя.

У дома имелся всего один недостаток – не было собственного сада, поэтому гулять ходили в городской[9], разбитый на месте древней крепости на высоком берегу Оки. Оттуда открывался прекрасный вид на долину реки и заокские дали, но это было все равно “не то”, и в 1893 году (Вере – четыре года, Лене – семь лет) Юлия Львовна решает вывезти дочерей на все лето в Загранье, имение Варсанофьевых в Тверской губернии. У Александра Степановича служба – поехать с семьей не выходит.

Дорога в Загранье

К началу 1890-х в Загранье живет только мать Александра Степановича, Наталья Яковлевна; отец, Степан Иванович Варсанофьев, умер за несколько лет до этого. Дети – Александр (отец Веры), Ипполит, Николай, Ольга, Екатерина, Александра, Наталья и Варвара – выросли и разъехались, осталась лишь последняя, которую все родственники зовут Авой или Авушкой. Варвара Степановна выбрала судьбу старой девы, чтобы ухаживать за матерью и управлять хозяйством.

Юлия Львовна, Лена, Вава, няня девочек и Прасковья Васильевна выезжают из Калуги в самом начале лета. Промежуточная остановка – в Москве: три дня у старших Вилькенов – и вот уже бабушка с дедом стоят на московском перроне и машут внучкам платочками, девочкам вручены конфеты и книжки (Вере – с картинками, Лене – “по возрасту”, для самостоятельного чтения). Вперед, вперед! Сперва до Бологого, где нужно перейти на другую железнодорожную ветку и потом сесть на поезд до Бежецка; оттуда еще восемьдесят пять верст до Загранья.

От переезда по железной дороге у меня остались яркие воспоминания о Бологовской лестнице[10], на которую приходилось подниматься, чтобы попасть на Рыбинский путь. Она показалась мне очень, очень высокой, и мне очень хотелось спать, а кроме того, я очень боялась, что Паша где-нибудь забудет Мишку, которого она несла в одной руке, держа меня за руку другой. Сову`шка была уложена в чемодане, а Заиньку-Паиньку оставили дома, так как ее очень легко было разбить в таком путешествии. Нас очень быстро уложили спать в новом вагоне, где я тотчас же глубоко заснула[11].

В Бежецке их встречали: у вокзала стояли тарантасы. Вдобавок оказалось, что дама, обслуживающая дамскую комнату, хорошо знает Александра Степановича и его братьев с сестрами. Варсанофьевых напоили чаем, обласкали и развлекли разговорами.

Самый большой тарантас запряжен тремя белыми лошадьми, а на козлах сидит пожилой лейб-кучер бабушки Андрей Корнилович. Когда-то он был крепостным Варсанофьевых, но и после реформы остался при барыне. Лошадей зовут Белянушка, Цыганушка и Попугай. Они гладкие и откормленные, но весьма возрастные. Когда Лена спросила, почему белоснежную лошадь назвали Цыганкой, Андрей Корнилович пояснил, что она побелела “с годами”, а смолоду была совсем черной.

Выезжая из Бежецка, Юлия Львовна купила большой пакет конфет и пряников, чтобы бросать ребятишкам, которые открывают в деревнях ворота околиц. Лена с Верой быстро заметили, что не все дети успевают поймать угощенье, и попросили маму докупить конфет. (Ишь как! Помещики! Землевладельцы! Здесь и крепостной лейб-кучер, и конфетки от барских щедрот – ничего такого в ее официальной биографии нет и в помине.)

Путь от Бежецка до Загранья занял весь день. Чтобы пообедать и дать лошадям отдых, остановились “в деревне с церковью”. Дальше дорога шла лесом – несколько раз видели белок, один раз зайца. Девочкам все интересно.

Меня глубоко поразили в лесу муравейники очень высоких размеров. Я таких никогда не видела и просила маму рассказать мне, как же муравьи их строят. Мама рассказала очень интересно про жизнь муравьев в этих своеобразных постройках. “А в Загранье есть муравейники? Можно будет их посмотреть?” – спрашивала я. “Конечно, есть! – отвечала мама. – Только не надо близко подходить к муравейнику, муравьи кусаются и не надо разрывать муравейник. Ведь нелегко таким маленьким муравьям построить такие большие жилища”[12].

До варсанофьевских земель добрались поздним вечером, благо стояли белые ночи и лишь тени в лесу становились длиннее. Сначала была деревня Гора – “встреченные люди ласково улыбались и весело здоровались”, а горские ребятишки получили двойную порцию гостинцев. К северу от Горы начиналось Загранье, где находилась усадьба Варсанофьевых[13].

Двухэтажный барский дом прятался в глубине сада, граница которого была отмечена еловым лесом и березовыми посадками. Имелся и небольшой пруд, где водились караси, и непременная для помещичьих усадеб липовая аллея.

Много липовых аллей пришлось мне видеть в жизни. Но мне кажется, что я не видела ни одной, которая была бы так хороша, как наша загранская любимая липовая аллея. Все липы были равной высоты, густые и мощные, обильно усыпанные липовым цветом и как будто особенно ароматные и душистые. И со всех сторон слетались пчелы собирать мед с могучих деревьев, и так хорошо было в их ароматной тени[14].

Со стороны отца

Дед Веры со стороны отца, Степан Иванович Варсанофьев, был представителем древнего дворянского рода, известного со второй половины XVII века, и помещиком. Вера Александровна указывает в своих воспоминаниях, что дедушка дал вольную своим крестьянам до манифеста освобождения, а в гостиной висел портрет декабриста Епафродита Степановича Мусина-Пушкина – дяди жены Степана Ивановича Натальи Яковлевны. Свое генеалогическое древо Вера Александровна ведет именно от Натальи Яковлевны (оно начинается с сестер Жемчужниковых, одна из них была бабушкой Натальи Яковлевны), а не от предков со стороны деда.

При детях жила немецкая гувернантка Мальвина, а все мальчики окончили высшие учебные заведения. Александр Степанович учился сначала в классической гимназии, но уже через год поступил в Нижегородскую военную гимназию графа Аракчеева (она же Нижегородский графа Аракчеева кадетский корпус).

В 1830 году император Николай I инициировал проект создания в стране сети кадетских корпусов. Основная задача – воспитание военной элиты, бонус для родителей – не нужно отправлять детей на учебу слишком далеко от дома. Финансировать кадетские корпуса предписывалось за счет пожертвований губернского дворянства, видимо, это и стало причиной пробуксовок: дворянство не спешило раскошеливаться. Из обозначенных в проекте шести кадетских корпусов было создано только три. Самым первым (в 1834 году) появился Новгородский. Триста тысяч рублей ассигнациями на него выделил генерал от артиллерии граф Алексей Андреевич Аракчеев, чье имя и стало носить учебное заведение.

Первые годы кадетский корпус находился в двадцати восьми верстах от Великого Новгорода (и в восьми верстах от ближайшего населенного пункта!). Это было крайне неудобно: проблемы с квартирами для учителей, покупкой продуктов, водоснабжением и досугом. В 1866 году корпус перевели в Нижний Новгород, причем прямо в центр города.

Начальник императорской дворцовой охраны Александр Иванович Спиридович, выпустившийся из Аракчеевского кадетского корпуса в 1891 году, писал так: “…почти в центре старого Кремля… раскинулось покоем буро-красное здание Аракчеевского кадетского корпуса. Фасад корпуса выходит на Кремлёвскую площадь, с кафедральным собором, корпусною церковью и казенными зданиями”[15].