Пять стрел

— Так не бывает, — сказал Мидиец.

— Сам увидишь.

Вечером пошёл дождь, а к ночи началась гроза. Гремело долго, со всех сторон сразу, и молнии били так часто, что лагерь было видно почти как днём. Кони храпели и рвались с привязи. Вахаука обходил сотню, проверял коновязь.

На холмах к северу, там, где днём никого не было видно, вдруг показались люди. Много. Они стояли на гребне, чёрные на фоне молний, и стреляли из луков вверх, в небо. Стрелы уходили в темноту, и было непонятно, куда они падают.

— По нам стреляют? — крикнул кто-то.

— Далеко, — сказал Тухра. — Не достанут.

— А в кого тогда стреляют?

Проводник стоял у соседнего костра, прикрывая голову плащом.

— В бога, — сказал он. — Когда гремит, они стреляют в бога. Чтобы знал, что его не боятся.

— В своего бога?

— Нет. В чужого. Их бог — один. А гремит чужой.

Молния ударила совсем близко, в дерево у реки. Геты на гребне закричали, все разом. Кричали радостно, так кричат, когда на охоте попадают в зверя.

Мидиец стоял рядом с Вахаукой и смотрел на холм, открыв рот.

— Сотник, — сказал он. — Они же сумасшедшие.

— Ложись спать, — сказал Вахаука. — Завтра посмотрим, какие они сумасшедшие.

Утром геты стояли на том же гребне. Их было меньше, чем показалось ночью, но всё равно много. Они не прятались. Стояли кучками, без строя. У многих были высокие шапки из лисьего меха, пёстрые плащи, в руках дротики, по два, по три. Щиты у них были лёгкие, вырезанные полумесяцем.

Персидская пехота строилась внизу, у подножия. Вахаука видел это сверху, с левого склона, где поставили их тысячу. Сначала встали щиты — плетёные, высокие, в человеческий рост. Их вкапывали в землю один к одному, и за минуту поперёк долины выросла стена. За стеной лучники. Много лучников. Потом снова щиты, и снова лучники.

Всё это делалось без крика. Каждый знал, куда ему встать.

Их тысяче велели ждать.

Вахаука ждал. Конь под ним переступал, Вахаука придерживал его коленями. Тухра был справа, как всегда. Мидиец — слева, с новым луком, который ему вчера выдали в обозе. Лук был плохой, старый, с трещиной у рукояти, обмотанной жилой. Мидиец держал его так, будто боялся, что тот развалится у него в руках.

Геты пошли первыми.

Они побежали вниз по склону все разом, без знака, без порядка, с криком. На бегу метали дротики. Дротики летели далеко и падали за плетёную стену, и там кто-то кричал. Потом на гетов обрушились стрелы.

Вахаука видел, как стрелы поднимаются из-за стены. Одновременно, как стая птиц, которую спугнули с поля. Потом они падали на склон. Потом снова поднимались. Геты бежали прямо в них. Падали. Те, кто не падал, бежали дальше.

Они добежали до стены. Вахаука не поверил, что добегут, но они добежали. Там всё смешалось, и сверху ничего нельзя было разобрать. Щиты качались. Один упал. Потом ещё один.

— Сотник, — сказал Тухра.

— Вижу.

Знака не было.

Щиты падали. Вахаука видел, как геты полезли в пролом, и лучники за стеной отступили на шаг, потом ещё на шаг. Он сжал копьё так, что заболели пальцы.

— Сотник!

— Знака нет!

Знак подали, когда он уже решил, что его не подадут.

Тысяча пошла вниз по склону. Вахаука не помнил, как тронул коня. Помнил только, что земля пошла под копытами быстрее и быстрее, и справа был Тухра, а слева Мидиец, и потом Мидиец отстал, потому что его конь был хуже.

Они ударили гетам в бок.

Геты не успели развернуться. Они смотрели на стену, дрались у стены, и когда сбоку на них налетела конница, они даже не сразу поняли, что это. Вахаука видел лицо одного, молодого, с разинутым ртом, без шапки. Гет обернулся на топот. Вахаука ударил его копьём, прямо в открытое плечо, над щитом. Копьё вошло и вырвалось, потому что конь нёс его дальше. Что стало с гетом, Вахаука не видел.

Потом всё вдруг кончилось.

Не кончилось, конечно. Ещё дрались. Ещё кричали. Но геты уже бежали. Кто-то назад, вверх по склону, кто-то в стороны. Конница гнала их, догоняла и била в спину. Вахаука тоже гнал, пока не увидел, что гнать больше некого, и остановил коня.

Он оглянулся. Внизу, у стены, лучники снова вкапывали упавшие щиты. Спокойно, не торопясь, как будто так и было нужно.

Тухра нашёл его, когда Вахаука уже ехал обратно.

— Рыжего убили, — сказал Тухра.

Рыжий был из второго десятка. Его звали Вайаспара, но так его никто не звал, все звали Рыжим, из-за бороды. Вахаука спешился. Рыжий лежал на спине, в траве, недалеко от того места, где тысяча ударила гетам в бок. Дротик вошёл ему под мышку, туда, где кончался доспех. Лицо у него было спокойное, будто он просто лёг отдохнуть.

Вахаука стоял над ним и не знал, что делать.

Тухра присел рядом. Снял с Рыжего горит, вынул из него лук, осмотрел, согнул немного, посмотрел, как ходит тетива. Потом встал и протянул лук Мидийцу, который подъехал следом.

Мидиец посмотрел на лук. Потом на Рыжего. Потом на Тухру.

— Бери, — сказал Тухра. — Свой выбрось.

Мидиец взял.

Вечером писец спросил число людей, коней и отсутствующих.

— Девяносто шесть, — сказал Вахаука. — Коней сто двенадцать. Убит один.

— Имя?

— Вайаспара. Второй десяток.

— Кони?

— Два пали. Один Вайаспары, один раненый, добили.

Писец записал, кивнул и пошёл дальше.

Гетов, которых взяли в плен, согнали в долину у реки. Их было много, сотни. Они сидели на земле рядами, и между рядами ходили другие писцы и тоже считали. Геты не пытались бежать. Некоторые разговаривали между собой, негромко. Один даже смеялся. Вахаука видел его, проезжая мимо, — уже немолодой гет, с разбитой головой, сидел и смеялся, а сосед что-то ему выговаривал.

Проводник сказал, что завтра их поставят в войско. Всех, кто может идти.

— Они будут за нас драться? — спросил Мидиец.

— Будут идти, — сказал проводник. — Куда поставят, туда и пойдут.

У костра Мидиец натянул новый лук. Лук шёл туго, у Мидийца дрожала рука.

— Тугой, — сказал он.

— Рыжий был сильный, — сказал Тухра. — Под себя делал.

Мидиец опустил лук и снова натянул. Рука снова дрожала. Он опустил и натянул ещё раз.

Глава 5

Дарий

Последняя сотня сошла с моста на северный берег к полудню. Дарий смотрел, как она сходит. Кони шли осторожно, опустив головы, и настил под ними прогибался. Потом прогибаться перестал. Мост стоял пустой, от берега до берега, и течение било в борта кораблей, и корабли скрипели.

— Разобрать, — сказал Дарий.

Он сказал это ещё утром, когда войско только начало переходить. Теперь повторил, чтобы все, кто стоял рядом, услышали ещё раз.

Решение было простое. Мост держали корабли, на кораблях были люди. Много людей, ионийцы, эолийцы, геллеспонтийцы. Если мост разобрать, корабли можно оставить, а людей взять с собой. Они пойдут с войском пешком. Ещё несколько тысяч копий.

И ещё одно, о чём Дарий не говорил вслух. Мост за спиной — это мост, который держат чужие. Греки. Он знал их правителей. Каждый из них держал свой город его рукой, и каждый думал о том, что будет, если эта рука ослабеет. Оставить им мост — значит оставить им власть над дорогой, по которой войско вернётся. Или не вернётся, если они так решат.

Не будет моста — не будет и соблазна. Войско пойдёт вперёд, назад дороги не будет, и каждый в войске будет об этом знать.

Ионийцы уже спускались к кораблям, когда один из греческих стратегов вышел вперёд и остановился на расстоянии, на котором полагалось остановиться. Невысокий, с проседью. Дарий не сразу вспомнил, кто это. Потом вспомнил: Кой, из Митилены.

— Царь, — сказал Кой через толмача. — Позволишь сказать?

Дарий кивнул.

— Ты идёшь в землю, где никто не пашет и нет городов. Если мы найдём скифов и победим — хорошо. Но если не найдём? Если они будут уходить? Тогда нам понадобится дорога назад. Оставь мост. Пусть его стерегут те, кто его построил.

Он помолчал и добавил:

— Я боюсь не того, что скифы нас разобьют. Я боюсь, что мы их не найдём. А сам я пойду с тобой. Чтобы никто не сказал, что я прошу за себя.

Люди вокруг молчали. Кто-то из знатных переступил с ноги на ногу.

Дарий смотрел на грека. Грек смотрел вниз, как полагалось, но стоял прямо.

Дарию не понравилось, что сказано это при всех. Если он сейчас согласится, все увидят, что царь поменял решение по слову грека. Если не согласится, все увидят, что он не захотел слушать разумного. А сказанное было разумно. Дарий понял это сразу, как только грек сказал «если не найдём», и досадовал больше на себя, чем на грека. Он сам должен был об этом подумать.

Он думал о скифах как о войске. Войско стоит, войско защищает, войско выходит на поле. Он собирался встретить войско.

А если войска не будет?

— Ты пойдёшь со мной, — сказал Дарий.

Кой поклонился.

— Мост оставить, — сказал Дарий громче. — Ионийцам стеречь.

Никто ничего не сказал. Все повернулись к ионийским правителям, и те, кто уже спустился к кораблям, остановились.

Дарий велел принести ремень.

Принесли не сразу. Сначала принесли не тот, конскую подпругу, и Дарий посмотрел так, что слуга ушёл бегом. Потом принесли ремень, новый, длинный, в палец шириной, из хорошей кожи.

Дарий взял его сам.

Правители стояли полукругом. Гистией из Милета, толстый, с умными маленькими глазами. Мильтиад с Херсонеса, моложе остальных, с короткой бородой. Другие, имена которых Дарий знал, но не помнил, кто из них откуда. Все смотрели на ремень.

Дарий завязал первый узел. Затянул. Кожа была новая, жёсткая, узел затягивался туго. Второй. Третий.

Он считал про себя.

Шестьдесят — это было много. Скифы примут бой через десять дней, может, через двадцать. Не станут же они бегать от войска, которое пришло к ним в землю. Кто бы ни был их царь, он не может отдать всё без боя, иначе какой он царь. Бой, потом ещё несколько дней, чтобы собрать то, что осталось от скифов, потом обратно. Сорок дней. Шестьдесят — с запасом.

Двадцать. Двадцать один.

Пальцы у него начали уставать. Никто вокруг не говорил. Слышно было только, как скрипят корабли у берега и как где-то далеко, в войске, ржёт конь.

Он мог бы отдать ремень слуге. Слуга завязал бы быстрее. Но тогда это был бы ремень, завязанный слугой.

Сорок. Сорок один.

На сорок пятом узле кожа у него под ногтем лопнула. Он не остановился.

Шестьдесят.

Дарий поднял ремень. Он получился вдвое короче, чем был, весь в узлах, будто кто-то связал его из бусин.

— Когда увидите, что я ушёл на скифов, — сказал он, — развязывайте по одному узлу каждый день. Если все развяжете, а меня не будет — плывите домой. До тех пор стерегите мост.

Он протянул ремень. Правители переглянулись. Гистией шагнул вперёд первым, поклонился и взял.

— Царь, — сказал Мильтиад. — С какого дня считать? С сегодняшнего?

— Я сказал. С того дня, когда увидите, что я ушёл.

— А если мы не увидим? Если войско уйдёт ночью?

Дарий посмотрел на него. Мильтиад опустил глаза.

— Увидите, — сказал Дарий.

Он повернулся и пошёл к коню. Ему подвели коня, он сел. Палец под ногтем саднил. Дарий сунул его в рот и держал так, пока не заметил, что на него смотрят.

За спиной греки заговорили все разом, на своём языке, быстро, перебивая друг друга. Дарий не понимал слов, но понимал, о чём. Они спорили, у кого будет храниться ремень.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Пустота

Глава 6

Иданфирс

Весть пришла ночью. Всадник разбудил Иданфирса, и тот вышел из кибитки босой, в одной рубахе, и слушал, стоя на холодной земле.

Перс перешёл Истр. Весь. Мост оставил, греков при мосту оставил, а сам идёт на север. Идёт медленно, потому что войско большое, но идёт.

— Мост оставил, — повторил Иданфирс.

— Оставил.

Иданфирс постоял ещё. Потом велел будить людей и седлать.

Скопасис ждал его у брода, как договорились через гонцов. С ним было человек двадцать. Иданфирс взял столько же. Больше брать не стали — это был не совет, а разговор двух царей, и оба понимали, что при большем числе людей разговора не выйдет.

Они спешились и отошли от своих к воде. Скопасис был ниже Иданфирса на голову и шире в плечах. Он сразу присел на корточки у самой воды и стал бросать в неё мелкие камешки.

— Мост оставил, — сказал Скопасис.

— Знаешь уже.

— Знаю. Значит, думает о том, как назад пойдёт.

— Или ему кто-то подсказал.

— Какая разница. Мост есть.

Иданфирс кивнул.

— Лучших всадников я посылаю вперёд, — сказал он. — На три дня пути от Истра. Пусть встретят его, пусть он их увидит. Потом пусть идут перед ним на день пути и жгут всё, что растёт.

— Это ты говорил.

— Говорил. Теперь про тебя.

Скопасис бросил камешек. Камешек булькнул.

— Про меня, — согласился он.

— Перс должен за кем-то идти. Если он никого не увидит, он встанет. Если встанет, будет ждать, укреплять лагерь, собирать своих, посылать за хлебом. Может так простоять долго. Нам это не нужно. Нам нужно, чтобы он шёл.

— И за кем он пойдёт?

— За тобой.

Скопасис поднял голову.

— Ты пойдёшь на восток, — сказал Иданфирс. — С савроматами. Вдоль Меотиды, к Танаису. Перс пойдёт за тобой. Ты будешь на виду. Всё время на виду. Он будет думать, что вот-вот тебя догонит. А ты будешь уходить.

— И не биться.

— И не биться.

Скопасис встал, отряхнул колени.

— Ты просишь меня не воевать, — сказал он.

— Я прошу тебя воевать так, чтобы он не мог тебя убить.

— Это одно и то же.

— Нет.

Скопасис посмотрел на своих людей у коней. Люди смотрели на царей, но подойти не смели.

— Ты знаешь, что они скажут? — Он кивнул на своих. — Они не скажут этого мне в лицо. Но скажут у костра. «Наш царь бегает как заяц. А Иданфирс — за нашей спиной сидит».

— Пусть скажут.

— Тебе хорошо говорить «пусть». Тебя-то зайцем звать не будут.

Иданфирс помолчал. Он знал, что Скопасис прав. Он знал это ещё до того, как приехал к броду. Всю дорогу думал, как сказать, чтобы Скопасис не услышал в этом того, что там было. И так и не придумал.