Золотой узел Аляски

— Эй, мистер! Проваливай с дороги, если не хочешь, чтобы тебя раздавили эти чертовы ящики! — рявкнул ему в самое ухо дюжий бородач, тащивший на плече огромный тюк с мукой.

Федор Павлович отшатнулся, едва не поскользнувшись на мокрой доске, и внутри у него все сжалось. Это был первый, самый болезненный психологический удар. В Петербурге его статус, его вежливый слог и аккуратный пробор открывали перед ним двери канцелярий и салонов. Здесь, на пороге Клондайка, его сорок три года жизни, его образование и чины превратились в абсолютное ничто. Он был лишь еще одним ртом, еще одним куском пушечного мяса для золотой лихорадки.

Вечером он попытался найти ночлег. Единственная гостиница, собранная из сырых, сочащихся смолой сосновых досок, встретила его запахом дешевого виски, пота и жареного сала. За крошечную каморку с топчаном, набитым сухой соломой, с него содрали сумасшедшие деньги — пять долларов золотом.

— Постельное белье? — переспросил усатый одноглазый трактирщик, сплевывая табачную жвачку прямо на земляной пол за стойкой. — Парень, ты, кажется, перепутал Аляску с Парижем. Радуйся, если к утру крысы не отгрызут твои петербургские пуговицы. Заворачивайся в пальто и спи, пока свободное место есть. На твою койку в очереди еще трое стоят.

Федор поднялся в свою каморку, запер хлипкую дверь на задвижку и сел на край топчана. Сквозь щели в полу снизу доносился дикий хохот, звон стаканов, ругань на непонятном, быстром английском диалекте и бряцание расстроенного пианино. Ночные сумерки Аляски были холодными, сырыми. Сквозь щели в стене дул пронизывающий полярный ветер, несущий с гор запах близкого снега.

Он посмотрел на свои руки — пока еще белые, с аккуратными ногтями. Достал из кармана серебряную табакерку, открыл ее и долго смотрел на внутреннюю гравировку. Ему стало до ужаса, до физической тошноты страшно. Гранитный, понятный Петербург остался где-то на другом конце планеты, в другой, навсегда потерянной жизни. А здесь, перед лицом этого грязного, жестокого, первобытного мира Нового Света, он был абсолютно один. Ему предстояло либо сломаться и с позором вернуться назад, потратив последние деньги на обратный билет, либо принять правила этой грязной игры.

На следующее утро Федор Павлович вышел к причалам уже в другой одежде. Он купил у уличного торговца тяжелую шерстяную рубаху в клетку, грубые брезентовые штаны и подбитые железом сапоги. Свой петербургский сюртук он просто оставил на топчане. Именно в этот день, у палаточных складов на окраине Скагуэя, судьба столкнула его с людьми, которые определят весь его дальнейший путь, — суровыми братьями МакКенна, искавшими третьего дольщика в артель, способного внести деньги на закупку тонны обязательного снаряжения. Федор Павлович сделал свой первый шаг к Чилкутскому перевалу.

Часть II. Зов Клондай