Пепел и искушение

Люциан смотрит в окно на серую реку и чувствует, как пульс в правой ладони наконец-то успокаивается.

Выяснить и закрыть вопрос. Ничего сложного.

Он почти в это верит.

* * *

Машина идёт по набережной на север, и Лондон за стеклом растворяется в раннем осеннем сумраке: витрины, мокрый асфальт, красные полосы задних фонарей, растянутые на воде. Дино ведёт молча, как умеет только он, не заполняя тишину. У него это природное качество, и именно за него Люциан держит его рядом десять лет, дольше, чем держал кого бы то ни было.

На приборной панели мигает телефон. Отчёт из «Мерлина», цифры за неделю, приемлемые. Люциан гасит экран, не дочитав, и это само по себе уже нехорошо, потому что цифры он дочитывает всегда.

— Сегодня утром, — говорит он. — У кампуса.

Дино коротко смотрит в зеркало.

— Пробка на перекрёстке, да. Стояли минуты четыре.

— Девушка на переходе. Тёмные волосы. С книгой.

Пауза выходит на секунду длиннее, чем нужно. Люциан слышит эту секунду так же отчётливо, как слышал бы щелчок предохранителя.

— Там человек двести шло, босс, — осторожно отвечает Дино. — Не скажу, что запомнил.

— Зелёное пальто. Держала книгу у груди, как ребёнка. Смотрела в машину.

Он сам не понимает, зачем произносит эти подробности вслух. Подробности — валюта, ими не разбрасываются. И всё же они выходят из него ровно и точно, будто он всё это время держал их наготове, разложенными по порядку, как инструменты на бархате.

Дино перестраивается в левый ряд, и по тому, как аккуратно он это делает, Люциан видит: тот думает. Думает и не знает, куда девать мысль. За десять лет Дино возил его от женщин и к женщинам, забирал из отелей, отправлял цветы по списку, вычёркивал номера из памяти телефонов. И ни разу за эти десять лет босс не спрашивал у него, заметил ли он кого-то на улице.

— Босс, — наконец произносит Дино, и в зелёных глазах в зеркале стоит тихое, хорошо спрятанное изумление. — Если нужно кого-то пригласить, я найду через администрацию университета. Там есть человек. Сделаем к пятнице.

— Я не сказал «пригласить».

Голос выходит холоднее, чем он рассчитывал. Дино тут же выпрямляется, и татуированные пальцы на руле ложатся ровнее, костяшка к костяшке: чернильные буквы, кресты, цифра, которую он не объяснял никому.

— Найди её, — говорит Люциан. — Имя. Фамилию. Где учится, на каком курсе, у кого снимает или с кем живёт. Родители. Деньги. Долги, если есть. С кем спит, если спит. Что читает. Куда ходит по вечерам.

— Полный круг, — уточняет Дино.

— Полный. К завтрашнему утру.

— Сделаю. — Он молчит ровно столько, сколько позволено. — Она как-то связана с Кроу?

Вопрос разумный. Вопрос, который сам Люциан задал бы на его месте, и именно поэтому он неприятен, как камешек в ботинке. Потому что честный ответ звучал бы иначе, и честный ответ никого не касается.

— Просто узнай.

Больше он ничего не объясняет. Он никогда ничего не объясняет, и это спасает его сейчас от необходимости придумывать ложь: власть тем и удобна, что избавляет от оправданий. Дино кивает — коротко, по-деловому, вопрос закрыт, вопросов не было. Но в зеркале, прежде чем взгляд уходит на дорогу, остаётся что-то незакрытое, какая-то новая внимательность, которой раньше в этих глазах не было.

Заметил. Ну конечно заметил.

Люциан отворачивается к окну. Машина сворачивает, и на повороте между глухим кирпичным боком склада и строительным забором мелькает та самая улица: ворота кампуса, круглые фонари, жёлтый свет над ступенями, фигуры с рюкзаками, бегущие под начинающимся дождём. Всё это уплывает назад за три секунды и гаснет.

Он давит пальцами переносицу.

Всё будет просто. Завтра к девяти на столе будет папка, в папке — имя, скучное, как все имена, адрес в каком-нибудь Кэмдене, средний балл, мать, отец, номер студенческого билета, фотография из социальных сетей, где она щурится на солнце и выглядит обыкновенной. Девушка с книгой превратится в набор строчек. Строчки он читает быстро, и от них ничего не остаётся, как не остаётся ничего от человека, чью финансовую историю он изучил за пятнадцать минут. Так он делал всю жизнь: разбирал живое на данные, и живое переставало быть опасным.

Так должно быть.

Только вот пальцы правой руки снова лежат на бедре слишком плотно, и в груди стоит то самое ровное, тупое натяжение, с которым он вышел из здания час назад. Он знает эту породу желаний. Их не гасят информацией. Их гасят только одним способом: берут предмет в руки и держат, пока не перестанет казаться, что он был нужен.

Дождь усиливается, дворники идут в свой монотонный такт, и Люциан думает, что завтра узнает, как её зовут, и что от этого станет только хуже. Он не обманывается насчёт себя дольше минуты подряд — это единственное, чему отец успел научить его как следует.

Он больше не выбросит её из головы. Значит, придётся вынуть её из мира и поставить туда, где он сможет на неё смотреть.

— Дино.

— Босс?

— Работай тихо. Чтоб не дёрнулась.

В зеркале блестят зелёные глаза, и на этот раз в них нет никакого удивления. Только расчёт. Дино прибавляет скорость.