Повар. Назад в СССР 85 год Том 3

В среду пришёл к началу утренней подготовки. Ладонь под чистым покрытием щипала меньше. На свежую сотню порций выдали ещё восемь килограммов новой свинины, оставшиеся кости и четыреста граммов сала. Лодкин взял тяжёлое и нарезал первые куски, я доводил соус. Из нового котла собирался отнести Грушевым две порции. Сказал об этом Зое, затем при ней — заведующей.

— Мой положенный обед заберу с собой. Второй оплачу. Можно в чистую посуду, сразу к людям?

Шепелева посмотрела на меня поверх очков.

— Вчера сами мясо подарили, сегодня собственный обед раздаёте? Вы хоть едите, Лагутин?

— Вчера ел. Сегодня старики съедят. Мне для разговора надо.

— Разговор обедом кормить будете?

— Попробую. Бумагами их вчера уже покормили.

Разрешение получил. За дополнительную порцию отдал в кассу семьдесят копеек; сдачу с рубля убрал во внутренний карман. Осталось двадцать шесть тридцать. Дома лежали те же восемь восемьдесят. Две порции Зоя вычла из сотни прежде, чем началась раздача: не понадобятся два чудесных обеда после последней тарелки.

Гуляш переложили горячим в вымытую эмалированную миску с крышкой. Из дома я принёс полотенце, две ложки в чистой обёртке и сумку; Лодкин дал для дороги второе сухое полотенце, которое вечером надо вернуть. Хлеб завернул отдельно. Куртку надел поверх свитера, рабочий халат оставил в столовой. С улицы к старикам должен прийти человек с обедом, а не повар с кухонной грязью на фартуке.

Среда пахла холодным асфальтом и чужим богатством. По дороге прижимал сумку локтем, берег тепло. Больше предложить мне было нечего. У Фурсова были трестовские накладные, связи в облпите и деньги на перекуп. Свои или чужие — этого пока не знал. С его сумкой тягаться было нечем. Зато гуляш сварил я. Вот его и дам попробовать: пусть старики сами решат, нужен ли им такой обед.

Дом Грушевых стоял на окраине района. За огородами начинались свалки, дальше — лес. Дед Ефим, сухой как прут, курил самосад на крыльце. Баба Клава с красными от мороза щеками выносила небольшую домашнюю кадку квашеной капусты, выставила у стены, накрыла рогожей. Оба заметили меня издалека. Дед остался сидеть, а Клава продолжала возиться с крышкой.

— Марк, сынок, ты уж прости, — Ефим качнул головой. — Геннадий Петрович вчера вечером приезжал. Сумку привёз, бумаги показал. За картошку вдвое дал, за капусту тоже. И сразу за месяц, вперёд. Мы старые люди... Тут такие деньги, как откажешься? Жадные мы, сынок. Прости.

Остановился в шаге от крыльца. Даже войти не позвали. Теперь сообщение рыжего подтвердилось у самих продавцов: во вторник вечером Фурсов успел сюда. Картошка и капуста на продажу были обещаны ему на месяц. Покупать их второй раз означало уговаривать стариков обмануть первого покупателя. Мне нужен был другой уговор.

— Понятно, — сказал я. Постарался, чтобы голос не дрогнул. — Вы тут хозяева, я с порога. За уже оплаченное спорить не стану.

Дед выпустил дым, закивал слишком поспешно. Клава замерла над кадкой.

— Вдвое, Марк, — повторил он. — Вынул и положил. Я столько денег давно вместе не видел.

— Купите себе чего-нибудь. Мясо хоть иногда. А это я уже принёс.

Освободил сухой угол крыльца, поставил сумку, развернул полотенца. Миска осталась тёплой снаружи; когда снял крышку, над гуляшом поднялся пар. Пахло мясом, лавром, перцем и томатом из выданной пасты. На морозе запах от горячего соуса казался ещё гуще. Переложил хлеб к миске, развернул две ложки.

— За беспокойство, Ефим. Вы ешьте, пока горячее, — сказал я, глядя на миску. — Про картошку услышал, второй раз спрашивать не стану. А обед я вам принёс, его назад не понесу.

— Так мы тебе ничего...

— Я не цену назвал, Клава. Угощайтесь. Миску потом заберу.

Она потрогала горячий край, резко отняла пальцы и впервые посмотрела мне в лицо. Я сложил полотенца в пустую сумку, вернул крышку на миску неплотно — чтоб не мёрзла, пока они рассаживаются, — и пошёл к улице. Пусть поедят горячего мяса: на картошке с капустой здесь жили каждый день, а такой обед могли позволить себе редко.

Не успел дойти до угла, как за спиной зашуршала рогожа и раздался хриплый удивлённый голос Клавы:

— Ефим... Ты чуешь? Мясо же! Подвинься, дай посмотреть. Горячее ещё, а ты сидишь.

— Да вижу я. Ты хлеб возьми. Погоди, сначала в дом...

Улыбнулся и пошёл дальше, не оборачиваясь. Хотелось верить, что после гуляша они вспомнят меня не только как покупателя без денег. К рынку шёл уже с пустой сумкой, зато хоть перестал мысленно торговаться за то, чего старики мне не могли продать.

Вернулся к раздаче. Остальные девяносто восемь порций разошлись в обед; пробу соуса Зоя отложила из моей ещё до ухода. Завтра предстояло готовить новую закладку. Восьмёрка лежала в чехле в моей сумке. Лодкин закончил нарезку своим ножом, и я принял от него противень у окна, не спрашивая, когда он успел.

Вечером того же дня к столовой принесли ведро капусты. Витька крикнул от служебной двери, и я вышел к мальчишке лет двенадцати. Тот удерживал ведро обеими руками, поставил у порога и сразу встряхнул пальцами.

— Бабушка велела передать поварёнку. Чтоб не таял.

— Чья бабушка? Как тебя зовут?

— Клава Грушева. Я её внук, Сенька. Соседним двором прошёл, так ближе. Здесь два кило, бабушка сама отвесила. И вот.

Он достал из-за пазухи сложенный листок. «Из домашней кадушки. Для нас оставлено, Геннадий за эту не платил. Столовой от меня. К. Грушева». Ниже — подпись деда: он видел, как она выбирала и взвешивала.

Сенька вытащил из сумки мою миску и обе ложки, вымытые, насухо вытертые.

— Дед велел сказать: подливку вылизал бы, да бабушка его с хлебом опередила.

— А бабушка что сказала?

— Чтоб дед не позорился. А потом сама остатки съела.

Зоя присела к ведру, сняла крышку. Белая капуста, тонкие морковные полоски, чистый кислый запах. Осмотрели, взвесили без ведра: два килограмма. Пробу взяли чистой ложкой на блюдце. Капуста хрустнула под зубами; я не удержался и попросил ещё щепоть на ту же тарелочку.

— Это нам? — тихо спросила Зоя.

— Это от неё. Из своего запаса. Не из Генкиной покупки.

Лист отдали Тамаре, подарок приняли с разрешения Шепелевой. На ведре появилась фамилия хозяйки, дата и вес; поставили в холод. Зоя записала, кому вернуть ведро, и предупредила Сеньку, что забрать его можно завтра после расхода. Миску и ложки я убрал к личным вещам. Мальчишку проводили, передав спасибо — и просьбу деду всё-таки есть хлеб, а не облизывать миски на спор.

Одно маленькое ведро не отменяло ни месяца Фурсова, ни пустого места в завтрашней поставке. Мне нужны были мясо, масло и овощи постоянно. Чем удержать продавцов, когда Гена снова придёт со своей сумкой?

За деньги тягаться бесполезно. А горячий обед у меня выходил. Продавец придёт, сядет, попробует и спросит, что будет завтра. За столом и договоримся о следующей партии. Только обещанные порции должны кому-то принадлежать по записи; иначе после третьего прихода начнётся спор, кого я уже кормил, а кого ещё нет.

Мне нужна была почта.

Матвея нашёл после своей вечерней раздачи на лавочке у проходной треста. Служебную сумку он сдал на почте, теперь сидел со своей пачкой «Примы». Пенсию уже получал, но лёгкий маршрут продолжал носить: об этом говорил всякий раз, когда кто-нибудь пытался назвать его бывшим. Пенсия у него была копеечная, гордость — крупная. Предложить бегать за подачку — только обидеть. К нему надо было с настоящим делом.

— Матвей, можно присяду?

— Скамейка не моя, — буркнул он и подвинулся. — Только коротко. Ты сейчас ещё какой-нибудь трест из меня сделаешь.

Зажигалку достал сам, прикурил, пустил дым в морозный воздух.

— Ты чего тут расселся, Лагутин? У тебя очередь стоит? Или банкротом стал? Гена твой всех поставщиков скупил. Слышал я.

— Слышали. А зачем ему всех скупать, если я такой банкрот? Со мной бы вообще не разговаривал.

— Чтобы окончательно стал. Гена любит порядок.

— Вот и я хочу порядок. Только такой, чтобы продавец завтра пришёл ко мне, а не каждый раз ждал, кто больше денег выложит. Он покупает партии. Я хочу людей удержать.

— Люди не продаются, — хмыкнул старик и добавил: — Ну, некоторые не продаются.

— Именно поэтому к вам пришёл. Предлагаю быть начальником почты района.

Он посмотрел на меня косовато.

— Почты какой? У нас в районе почтамт есть. Работает, слава богу. Меня оттуда пока не выставили.

— Другой почты. Вместо марок — записки. Вместо адресатов — голодные рты. А срочность определяет аппетит.

— Значит, срочно всё. С таким начальством сразу пропадём.

Матвей некоторое время молчал. Мороз вползал под воротник, а он сидел, держа сигарету подальше от моего рукава. Потом спросил медленно, подбирая слова:

— Мне платят за государственные письма. Твои записки я вместо них носить не буду. И из конторы ничего для тебя забирать без спросу тоже. Скажи сразу, что за затея. Спекуляция?

— Обмен. Продукты за обеды, не тайная касса. Сегодня ещё поговорю с заведующей и Тамарой: пока не разрешат пробную приёмку, никому ничего не обещаем. Вы только спросите, кто хочет участвовать, и принесите имена. После своей смены, когда удобно. Откажетесь — значит, ищу другого. Тяжёлые продукты продавцы привезут сами.

— А бутылки?

— Если пять бутылок по пути и вы согласны — можно. Ни мешков, ни туш. Чужие письма важнее моего гуляша.

— Вот теперь похоже на разговор, — сказал Матвей. — А то начальник, начальник. Потом сорок кило на спину, и вся должность.

Он загасил сигарету в урне, поправил воротник.

— Записка будет с номером? И у тебя в книге тот же? Сколько принял, сколько должен выдать?

— С номером. Продукт сначала осмотрят, примут. Подпись сдатчика. Потом ему отдадим записку, в кассе отметят обеды. Деньги второй раз за них не возьмут.

— А мне что делать?

— Носить фуражку. Говорить, что мой помощник по связям. Людям объяснять, где приёмка, а не вести всех с ведром прямо к котлу.

— Фуражка моя дома. Старую почтовую достану. Ты на неё не рассчитывай, не подарю.

— Мне своей шапки хватает.

— Ладно, — буркнул он. — Но если Шепелева орёт, я ухожу. Я после смены человек свободный.

— Договорились. Пусть попробует сперва обед. С мясом у неё сегодня голос мягче был.

Матвей хмыкнул, и я поднялся со скамейки. Первый человек согласился сам, без чужой кепки на голове и должности с мешком на плечах. Оставалась связь с базой. Телефонные линии там заняты, до Погосяна всякий раз ехать долго. Но его птицы уже умели возвращаться домой. Одну нужную дорогу можно было проверить.

На базе Рафик-младший чистил кормушки под лампочкой у голубятни. Парнишка лет четырнадцати, с синяком под глазом и глазами, полными азарта. Увидел меня, привстал, чуть не уронив совок.

— Марк Сергеевич! Дед велел сказать: следующая партия баранины в понедельник приедет.

— Уже первый почтальон района.

— Я не почтальон, я кормушки чищу. Дед наказал, я запомнил. Вы пришли — передал.

— Передал верно. А если я раньше вас узнаю, что машина с товаром пришла? У ворот столовой, например. Деда предупредить сумеем, не занимая телефон?

Рафик положил совок, посмотрел на дорогу.

— На велосипеде можно. Только сейчас снег, далеко. Пока туда и обратно...

— А птицей? Твой голубь быстрее велосипеда долетит?

Мальчик уставился на меня.

— Вы их для связи хотите? Там правила есть! Дед чужим птицу не даёт. Скажет: украл, выпустил, потом ищи.

— Поэтому сначала к деду. Государственную почту открывать не будем, твою голубятню самовольно разорять тоже. Хочу одну птицу отвезти к столовой, оттуда пустить записку сюда. Скажи лучше: домой вернётся?

— Вернётся. Только тёмным вечером не пускайте. И не в мешке везти! Крыло сломаете, тогда никакой связи.

Погосян вышел из каморки на наши голоса, застёгивая телогрейку.

— Опять мясо? — спросил. — Всё уже увёз, сани вернули. Я видел.

— Теперь голубя. С вашего разрешения. Проверим один полёт от столовой к базе. Если что понадобится вам сообщить — будет путь.

— Рафик, этого серого возьми. Он трест летал. Поварёнку сначала покажешь, как держать, потом как выпускать. Сам при нём. Не сейчас, завтра после уроков. В комнате с едой птицу не держать.

Парнишка так резко кивнул, что ушанка сползла на брови.

— А мне за это что? — спросил тихо, уже почти пряча вопрос в воротник.