Дух. История беглеца

Borland Clause

Дух. История беглеца

Пролог. Пустое место

Есть люди, которые идут в Зону за деньгами, и люди, которые идут за артефактами, и это почти всегда одни и те же люди. Третьих мало. Они не зовут себя сталкерами: слово занято теми, кто знает, куда и зачем идёт.

Зона не обещает им ничего, и на этом держится сделка. Они живут здесь годами под позывными, и позывной прирастает к ним плотнее настоящего имени. Фамилия остаётся дома, в паспорте, в ящике стола, куда давно никто не заглядывает, и никто из них не вспоминает о ней.

Эти бегут. От долга, который не вернуть, от человека, с которым не хочется встречаться, от квартиры, где по вечерам слишком тихо, от обстоятельств. Зона берёт их как всех прочих, без справок и без вопросов в графе «откуда», и за это её и выбирают: здесь никто не спросит, почему ты здесь.

* * *

Первым вернулся звук. Ветер в арматуре, тонкий и ровный, как если бы кто-то водил мокрым пальцем по краю стакана. Потом дыхание, своё, с хрипом на выдохе. Зрение пришло последним: белое пятно разошлось на куски, из кусков сложились плита с пятном мазута, ржавые прутья и серое небо, какое в Зоне бывает всегда, в любой час.

Пахло палёной шкурой и озоном. Запах держался секунд десять, потом ветер выдул его, не совсем, но достаточно, чтобы не морщиться от него.

Дух перекатился на колено. Под ладонью хрустнула кирпичная крошка.

Леший лежал здесь. Метр левее, головой к плите, рядом с Сойкой.

Дух смотрел на это место и сперва не мог понять, что с ним не так. Потом понял: оно пустое. Трава примята, и всё. Он положил ладонь на землю – тёплая, как сиденье, с которого только что встали. Ни крови, ни рюкзака, ни ножа, ни лоскута куртки, которую он ещё минуту назад рвал руками.

Привычка сработала раньше, чем он успел её остановить: разложить на механики как код. Вход – удар клешни, смертельное ранение. Условие – вспышка света. Выход – лежал перед ним в траве, окровавленный. Точнее, должен лежать, но никого нет. И в построенную механику этот выход не вписывался ни одной строкой. Дух попробовал привязаться к хронологии и действиям. Но и это не помогло уложить все в голове.

Его ладони между тем продолжали работать. Шарили по земле, давили, ощупывали, хотя нажимать было не на что. Он наконец остановил их, поднёс к лицу. Чистые. Были по запястья в крови, а теперь ни пятнышка, даже под ногтями. Рядом нашлась пластиковая обёртка от гемостатического пластыря, смятая в ком: пластырь ушёл вместе с тем, на кого его клали, а упаковка осталась.

Остальное осталось тоже. Бинты, шприц-тюбики, пустые блистеры лежали россыпью там, где Лика вытряхнула аптечку, и никуда не делись. Исчез только он сам и все следы от него.

Мёртвые собаки тоже никуда не делись: несколько тел лежали там, где их застала бойня, одна без задних лап, и над ними уже собиралась первая мелкая мошка. В правом ухе у Духа стоял тонкий звон после очередей, и сквозь него всё остальное доходило с запозданием, как через мокрую вату.

Лика стояла на коленях в двух шагах. Руки вытянуты перед собой, пальцы сомкнуты на пустом воздухе, на той высоте, где только что была чужая рука. Губы у неё шевелились, но звука не выходило. Она не кричала, не плакала. Смотрела на ладони, сперва на правую, потом на левую, и поворачивала их к свету, как будто искала на них то, чего там не было.

Он подполз к ней на коленях, остановился на расстоянии вытянутой руки и не стал её трогать. Лика не повернула головы.

Дух открыл рот. Привычно, как открывал его в любой передряге: слово уже строилось само, что-то про фокусы, про плохого иллюзиониста. Он закрыл рот. Словам и шуткам сейчас не было места. За все время в Зоне это случилось крайне редко.

Он заставил себя отвлечься и посмотреть по сторонам, потому что голова требовала действий. Собак не было ни слышно, ни видно. Излом лежал на боку в десяти шагах, клешня вытянута, признаков жизни и регенерации не было, череп с той стороны, куда Дух стрелял, выглядел так, как выглядит всё, во что стреляют в упор. Он подошёл ближе, на три шага, и остановился над клешнёй. Кромка чистая. Он отвел взгляд и снова осмотрел ее: белёсая кость, трещина вдоль, грязь, и больше ничего. Крови Лешего на ней не было тоже. Левая нога дрожала в колене мелко и часто. Дух положил на неё ладонь. Нога не послушалась. Адреналин искал выход.

– Леший, – сказала Лика.

Тихо, без вопроса, с той осторожностью, с какой проверяют, помнишь ли еще его имя.

Помню.

Подумал Дух. Потом сказал вслух:

– Помню, значит он был здесь, с нами.

Больше они друг другу ничего не сказали.

Ветер в арматуре не менялся. Где-то дальше осел кусок перекрытия, и звук дошёл до них с опозданием на пару вдохов, уже без эха.

У самой плиты блеснуло. Он дотянулся, подобрал пустую гильзу, тёплую ещё, вытер о штанину и сжал в кулаке поверх, чтобы снова отвлечься.

Глава 1. Саша

Лифт остановился между пятым и шестым этажами. Без рывка, с одним долгим выдохом, и кабина повисла. Две секунды – Саша успел заметить всё сразу: цифра «6» на табло мигнула и погасла, пахнуло горелой изоляцией, над потолком коротко щёлкнуло реле.

Потом кабина дрогнула и поехала дальше.

Он вышел на двенадцатом и уже у двери студии понял, что не помнит, какую кнопку нажимал. Вернулся к лифту, проверил табличку у створок. Двенадцатый. Значит, нажал правильно, просто не запомнил, что нажимал. Зато собаку со сломанным клыком в соседнем дворе у бабушки он помнил до сих пор, хотя ему было девять. В памяти напрочь оседало то, что он расценивал как опасность. Остальное утекало.

В офисе было пусто, и это был лучший час недели. Семь сорок, понедельник, панорамные окна над городом, который заливался малиновым рассветом, и кофемашина в углу кухни, просыпающаяся с кашлем: хрип, дрожь, первый плевок воды в поддон. Саша слушал её, как слушают оркестр перед настройкой.

Стаканы он ставил в картонную подставку по памяти, не заглядывая в телефон. Лёве – флэт-уайт на овсяном, без сиропа, потому что с сиропом Лёва потом полдня говорил о смысле жизни, не ясно только, как сироп связан с его философскими настроениями. Марине Викторовне – двойной эспрессо, ни капли молока. Диме-тестеру – раф с солёной карамелью, самый сладкий. Яне, арт-художнице, – чёрный чай: кофе она позволяла себе только по пятницам и всегда с таким видом, будто нарушает присягу. Пятый стакан Саша налил себе, поставил рядом с клавиатурой и, как обычно, не притронулся.

К девяти подтянулись остальные. Лёва пришёл последним, в наушниках, с рюкзаком на одном плече, и первым делом ткнул пальцем в подставку.

– Овсяное?

– Овсяное.

– Без сиропа?

– Лёв, я тебя не первый год кормлю.

– Ты меня не кормишь, ты меня спаиваешь. – Лёва сдёрнул наушники на шею и посмотрел на экран Сашиного монитора, где светилась таблица в двенадцать столбцов. – Это что, опять логи с экономикой?

– Они самые.

– В понедельник. В девять утра.

– Лучшее время. – Саша вытянул гласные, как вытягивал всегда, когда радовался: «лу-учшее вре-емя». – Деньги на рассвете ещё не знают, что они деньги.

В студии давно перестали гадать, откуда у него этот говор. Яна ставила на Краснодар, Дима на Одессу, Марина Викторовна однажды назвала его «акцентом бабушки из неопределённого горного региона» и закрыла вопрос. Бабушка и правда была из неопределённого региона: Саша знал, что она родилась в посёлке, которого уже нет на карте, а больше не знал ничего, и спрашивать теперь было некого.

* * *

У компании было несколько проектов, но кормила всех «Кома»: большой онлайн-мморпг с открытым миром, склеенным из отдельных подпространств, и с переходами между ними, которые игроки находили сами. Экономику и баланс «Комы» держали шестеро на двенадцатом этаже, и Саша отвечал в этой шестёрке за то, ради чего игроки возвращались. Графика и сюжет были чужой заботой, его заботой была цена. Сколько стоит аптечка, сколько патронов выпадает с ящика, сколько минут игрок готов идти до склада, прежде чем решит, что игра ему не нужна. Если коротко, он придумывал чужим людям опасность с правилами, и ему за это платили.

Двадцать два года, самый молодой в отделе, и никто ни разу не сказал ему «ты ещё мало видел». Он бы не обиделся. Он бы заметил, что видел достаточно, чтобы разобрать любую систему на детали.

Разбирать он начал давно и без особого умысла. Очередь в булочной у метро для него была очередью запросов: кассир – один сервер, тётка с кошельком мелочи – тяжёлый запрос, который стоило бы выносить в отдельный поток. Светофор был таймером с плохо настроенным кулдауном. Толпа на эскалаторе – система с неудачным балансом, где выигрывает тот, кто встал левее. Иногда он ловил себя на том, что смотрит на людей и ищет, у кого что просело, и тогда шёл пить кофе, чтобы вернуться в мир, где у людей есть имена, а не параметры.

Планёрка была в переговорке.

– Давай по пунктам. – Марина Викторовна сидела во главе стола с таким прямым позвоночником, что рядом с ней хотелось сесть ровнее. Стакан эспрессо уже стоял у её локтя, пустой наполовину. – Лёва, у тебя что.

– У меня аптечка. – Лёва развернул ноутбук к остальным. – Сто двадцать монет за штуку. Люди воют.

– Какие люди?

– Все. Тестовая группа, чат, мама моя, которая в «Кому» играет раз в неделю. Сто, цена была сто! – Он поднял палец. – Ей из-за этой балансировки не хватило накопленных монет на новый скин. И она позвонила мне. Мне. В воскресенье.

– И что ты ей сказал?

– Что это Саша.

Все посмотрели на Сашу. Он отпил из своего стакана кофе и обнаружил, что кофе остыл.

– Хорошо. – Он поставил стакан. – Что будет, если я сделаю восемьдесят или верну обратно к ста?

– Станет нормально.

– Что такое «нормально»?

– Ну. – Лёва пошевелил пальцами в воздухе. – Люди перестанут ругаться.

– А они будут играть?

– Конечно.

– Они будут играть, Лёв, но они перестанут бояться. Смотри. – Саша потянулся к маркеру. – Игрок стоит у входа в новую локацию. Внутри патроны и рисурсы, снаружи он живой. Чтобы войти, он должен подумать: «А если меня там ранят? Лечиться придётся за сто двадцать, это полдня фарма». Сорок секунд он думает. Сорок секунд, понимаешь? Это и есть игра. Всё остальное, что мы делаем, – декорации вокруг этих сорока секунд.

– А за восемьдесят?

– За восемьдесят он заходит и не думает. И не думает уже никогда. Мы получаем пикник у обочины. Хороший пикник, но куда лучше, если игрок будет думать над своими ресурсами. Иначе мы свалимся до обычной бродилки.

Дима хмыкнул. Яна прикрыла рот ладонью.

– Метрика удержания на третьем дне просела на четыре процента, – сказал Лёва уже твёрже. – Это не мои слова, это отчёт.

– Просела, потому что у нас легкий туториал без единой смерти. – Саша перестал улыбаться, но только на секунду. – Они не боятся, им не больно, они идут дальше и через час скучают. Смерть надо сделать более весомее. Отсюда и экономика.

– Ты хочешь, чтобы им было больно?

– Я хочу, чтобы им было интересно и у них подскакивал адреналин в опасных ситуациях. Больно – побочный эффект.

– Нет, ну так нельзя. – Лёва откинулся на спинку. – Ты не аргументируешь, ты шутишь.

– А что, одно другому мешает?

– Мешает. Потому что шутка маскирует вопрос, а аргумент его закрывает.

– Тогда давай договоримся. – Саша сел обратно, и в голосе зазвучала вся его южная растяжка. – Ставим восемьдесят. Но к каждому лечению мы прикручиваем твою озвучку: «Ну вот, опять, салага». Каждый раз, на выбор из пяти интонаций. Через неделю ты сам придёшь и попросишь сто двадцать.

Тишина длилась полторы секунды. Потом Дима стукнул ладонью по столу, и Яна, сложившись пополам, выдавила что-то про «пять интонаций».

– Только не вся пятёрка, – сказал Лёва, пытаясь сохранить лицо. – Я не буду записывать обречённую.

– Обречённая – лучшая.

Марина Викторовна закатила глаза, и это был не упрёк, а виза.

– Сто двадцать, – сказала она. – И пожалуйста, вычеркни из моей головы эту озвучку, она там поселилась и платить не собирается. Дальше.

Лёва закрыл ноутбук. Он не был зол. Он вообще редко злился на Сашу, и это Сашу отчасти тревожило: человек, который проигрывает шутке, потом долго ищет, где его обманули.

Где-то на второй половине планёрки он уронил маркер, поднял, положил в карман пиджака и вышел из переговорки с двумя чужими ручками, которых туда не клал.

* * *

День прошёл, как проходят хорошие дни: без событий. Он поправил два коэффициента в таблице дропа, нашёл ошибку в формуле инфляции (внутренняя валюта росла быстрее, чем игроки её тратили, и к концу сезона монета стоила бы меньше, чем фантик) и сообщил об этом вслух, не вставая из-за стола. Сказал громко, на всю комнату:

– Народ, у меня баг в инфляции. Мой. Признаю.

– Принято, – отозвалась Яна, не оборачиваясь.

– Что принято?

– Признание. Занесём в протокол.

Так в студии было заведено, и заведено было им самим. Ошибка названная переставала быть позором и становилась задачей. Он верил в это почти физически, как верят в закон тяготения: назови, покажи, исправь, а прятать глупо, потому что спрятанное всё равно всплывёт, и всплывёт в самый неудобный момент.

Лёва, проходя мимо, остановился у его стола.

– Ты вчера ключи на кухне оставил.

– Какие ключи?

– От квартиры. Лежали рядом с чайником. Я их в твой ящик положил.

Саша открыл ящик. Ключи лежали между степлером и банкой с леденцами. Он долго смотрел на них, потом перевёл взгляд на Лёву.

– Слушай, а ты откуда знаешь, что вчера? Я вчера вообще не приходил.

– Значит позавчера. Суббота была, ты забегал за ноутбуком. – Лёва покачал головой. – Человек, который помнит номер ошибки трёхмесячной давности и коэффициент редкости для всех сорока предметов, не помнит, где лежат собственные ключи. Я тебя иногда боюсь.

– Это специализация.

– Это диагноз.

– Диагноз вторичен, – сказал Саша. – Специализация – основное.

– А как ты вообще домой попал, если ключи здесь были?

– Я привык уже и на такой случай имею запасные.

Ближе к вечеру в студии стало шумно. Дима собрал тестовый билд, и все, кроме Яны (у Яны горел дедлайн по текстурам), сели у большого монитора. На экране шёл прогон: безымянный тестовый игрок, нейтральный ник, бежал по заснеженному берегу подпространства «Мелководье», перепрыгивал через ржавые контейнеры, залезал в склад. В складе горело. На третьей минуте, когда нормальный человек уже должен был выходить, игрок остановился перед ящиком с патронами, сдвинул камеру вправо и полез в огонь.

– Нет, – сказал Дима.

– Да, – сказал Саша.

– Он не полезет.

– Он уже лезет.

Игрок полез. Секунд пятнадцать на экране что-то трещало и вспыхивало, здоровье падало ступенями, и только когда осталось семь процентов, он подобрал последний ящик и рванул к выходу. Перекрытие упало ему на спину. Экран залило красным, и поверх него медленно поползла надпись.

Студия взорвалась. Дима упал лбом на стол. Лёва хохотал с закрытыми глазами, повторяя «семь процентов, семь!». Даже Марина Викторовна, стоявшая в дверях с папкой, прикусила губу.

– Вот, – сказал Саша, когда все немного отошли. – Вот это и есть экономика. Человек стоит между ценой и жадностью и выбирает жадность. Нам не нужно выдумывать новый туториал, нам нужен этот склад.

– Если он выбрал жадность, мы выиграли или проиграли? – спросил Дима.

– Мы поймали его. – Саша улыбнулся, и растяжка в голосе была тёплой, ровной, почти домашней. – Это лучшая из всех возможных побед.

Телефон зазвонил, когда он собирал вещи. Алина. На экране висело её фото, где она с ложкой в зубах и сердитыми глазами делала вид, что не видит камеры.

– Ты ел? – спросила она вместо приветствия.

– Утром.

– Что именно?

– Кофе. Остыл.

– Саша.

– Там ещё были леденцы. Из ящика. – Он прижал телефон плечом к уху и сунул в рюкзак зарядку. – Ну хорошо, я перекушу что-то по дроге, а что у нас осталось дома?

– У нас осталась курица, суп и твои носки, которые ты почему-то положил в холодильник.

– Это был эксперимент.

– Эксперимент пахнет, Саша.

Он засмеялся. Слышно было, как на том конце тоже улыбаются, и сдерживают смех, пусть и стараются не показывать.

– В пятницу ребята придут, помнишь? – сказала она. – Квиз, потом ДНД. Лёша обещал отыграть орка.

– Жду орка, – сказал он.

– Не задерживайся.

– Двадцать минут. Минут тридцать. Ну час.

– Саша!

– Люблю тебя, – выдохнул он, чтобы она не успела договорить. – До вечера.

Он убрал телефон и не пошёл сразу. Студия остывала. Мониторы один за другим уходили в сон, и экраны гасли с коротким щелчком, как закрываются чужие глаза в вагоне; кондиционер в переговорной всё ещё гудел за стеной на своей одной ноте, а за панорамным стеклом город наконец включал огни. Сначала вспыхнула цепочка вдоль набережной, потом окна в башнях на другом берегу, этаж за этажом, неровно, без видимой логики, и Саша стоял и смотрел, потому что в этом была своя экономика: каждый зажжённый квадрат стоил кому-то ужина, ссоры или бессонной ночи. На подоконнике лежал зонт, купленный позавчера, чёрный, складной, дорогой. Лёва ещё утром предупредил: к ночи ливанёт. Саша посмотрел на зонт, посмотрел на дождь, который уже мелко шел за стеклом, и кивнул, как кивают человеку, пообещавшему не забывать.

В общем чате студии он набрал и отправил: «До завтра».

В холле дремал за стойкой Петрович, охранник в вязаной жилетке, единственный человек в здании, который помнил сколько Саша пробыл на работе лучше самого Саши.

– Дождь, – сказал Петрович, не открывая глаз.

– Знаю.

– Зонт взял?

– Взял. – Саша хлопнул по рюкзаку, и звук получился убедительный: внутри брякнули зарядка, ключи и банка с леденцами.

– Ну-ну, – сказал Петрович.

Дверь выпустила его в мокрый вечер. Светофор на перекрёстке отсчитывал тридцать пять секунд, и Саша встал на красный с видом человека, который любит ждать. Капли срывались с козырька. Он считал. На двадцать девятой секунде у него начали мёрзнуть пальцы, на тридцатой он подумал, что чего-то не хватает, а на тридцать четвёртой уже шёл по зелёному, и мысль утонула.

Глава 2. Странный трафик

Неладное в экономике игры он заметил во вторник. Маленькими кусочками: на тестовом сервере виртуальные монеты у игроков вдруг оказывались в чужих кошельках, хотя ни один скрипт эту монету не гонял. Цифры в таблице расходились на копейки. Саша любил такие расхождения. По ним можно было восстановить картину целиком, как следу из крошек.

– Ты это видишь? – Он развернул монитор к Лёве. – Вот здесь, на сорок втором шаге. Сто восемь монет были, сто шесть стало.

– Округление.

– У нас целые числа, Лёв. Мы в целых числах считаем с самого начала.

– Значит, чей-то кривой скрипт. – Лёва уже тянулся за рюкзаком, и по тому, как он стоял, было видно: человек опаздывает на электричку и совесть ему не мешает. – Я бы глянул, но платёжка у банка. Пишешь тикет, они отвечают через трое суток, и всё хорошо.

– Через трое суток такая проблема выльется в большую.

– Тогда смотри логи сам. Только не геройствуй.

– Я никогда не геройствую.

– Ты геройствуешь, копаясь во всем этом. И делаешь это с таким лицом, будто просто чаю налил. Забудь про это и поезжай домой.

Дверь за Лёвой закрылась. Остальные ушли ещё раньше: Дима умчался на день рождения брата, Яна на вернисаж, Марина Викторовна вообще уехала с обеда, оставив на столе записку «не сжигайте офис». Саша остался один и впервые за много недель не почувствовал облегчения. Тишина в студии вечером была другой. Не утренней, с запахом свежего кофе, а плотной, как в закрытой душевой.

Он поставил чайник, поискал печенье, нашёл три леденца. Съел все.

* * *

Логи платёжного шлюза открылись тяжело, как старый шкаф. Саша листал их с такой скоростью, с какой листают соцсети: глазами, не вчитываясь, ловя только ритм. Ритм был правильный. Запросы, ответы, подтверждения. Каждые две минуты тихий вздох проверки соединения. Он дошёл до ночной части и остановился.

В 03:10 из сервера уходил пакет.

Не запрос. Не отчёт. Пакет в четыреста сорок мегабайт, отправленный на внешний адрес, к которому в студии не было ни одной причины обращаться. Саша открыл заголовок. Потом второй. Потом сто двадцатый.

– Привет, – сказал он пустой комнате. – Ты кто такой?

Комната не ответила. Кондиционер работал в переговорной на своей монотонной ноте.

Он поднял архив. Вчера в 03:10. Позавчера в 03:10. Неделю назад, две недели назад. Пакет шёл ровно в одно и то же время и ровно такого же размера, плюс-минус двадцать килобайт на прирост базы. Саша ухмыльнулся, но ухмылка вышла кривой.

– Ладно, – сказал он. – Тогда давай на живую.

Ждать пришлось до трёх. Он поставил ноутбук на колени, налил третий стакан кофе и десять раз ловил себя на том, что смотрит в окно, потом отпил кофе – он опять остыл. Город к двум ночи почти погас. Только вдоль набережной ещё тянулась гирлянда фонарей, и в мокром асфальте они отражались вытянутыми золотыми нитями. Один раз ему показалось, что кто-то прошёл по коридору за стеклянной стеной переговорки. Он встал, прошёл туда, включил свет. Никого. На столе осталась забытая чашка Яны с засохшей чайной гущей.

– Если ты привидение, – сказал он, – то я тебя только что внёс в каталог.

– Привидение – это я, – отозвались из коридора, и в стекло ткнулся луч фонаря.

Саша вздрогнул так, что опрокинул чашку. Дверь открылась, и на пороге возник ночной охранник Рустам, плотный, усатый, с термосом под мышкой.

– Прости, – сказал Рустам. – Я думал, свет забыли выключить.

– Свет не забыли. Забыли меня.

– А. – Рустам осветил фонарём стол, ноутбук, три пустых стакана и кучку фантиков. – Работаешь?

– Ищу, кто у нас ворует.

– Ворует? – охранник уважительно присвистнул. – Серьёзно?

– Нет. – Саша улыбнулся. – Я пошутил.

Рустам постоял, переминаясь, потом кивнул на термос:

– Чай будешь? Зелёный, с чабрецом. Жена настаивала.

– Давай.

Они выпили по полчашки. Рустам рассказал про соседа, который восьмой год чинит один и тот же «Жигуль» и всякий раз находит новую причину, почему тот не заводится. Саша хохотал в нужных местах. Когда охранник ушёл, коридор снова стал длинным и пустым, и чай с чабрецом оставил во рту странный вкус: ничего плохого в нём не было, но пить второй раз не хотелось.

В 03:10 он нажал «перехват».

Пакет прошёл.

Аккуратный. Саша открыл его в песочнице, на отдельной машине, которой больше не доверял ничего ценного, и увидел то, что видеть не должен был ни один человек вне студии: имена игроков, почтовые ящики, платёжные токены, привязанные к картам. Всё сложено в архив, подписано, упаковано так чисто и экономно, как не упаковывали даже игровые патчи в его собственной студии.

Он сидел минуту. Две. За стеной перегородки равномерно щёлкал таймер на принтере, который кто-то оставил в режиме ожидания, и этот щелчок, обычно незаметный, вдруг стал единственным звуком на всём этаже. Саша вслушивался в него и ловил себя на странном: тело ещё не решило, бояться ему или радоваться, и держало обе реакции подвешенными.

– Ну, – сказал он, – это либо чудесный бэкап, либо… – Фраза обрубилась. Он потёр шею. – Бэкап. Конечно. Кто-то из подрядчиков настроил копию на облако, и облако оказалось не наше.

Это объяснение ему понравилось. Оно было дурацкое, чинилось одним письмом, а виноватые в нём оказывались безвредными. А главное, чужая ошибка была заметна только ему.

Он написал себе напоминание: «показать Марине утром, спокойно, без драмы». И тут же стёр. Если показать утром, то показать придётся при всех, и тогда это будет «Саша опять нашёл» вместо «Саша, молодец». Лучше сначала проверить. Лучше быть абсолютно уверенным.

* * *

Утром он поймал Лёву у кофемашины. Лёва держал пустой стакан и смотрел на агрегат с видом человека, который ждёт приговора.

– Слушай, а бэкапы платёжки кто настраивал?

– Какие бэкапы?

– Ну, копии. На облако, на сторонний диск, не знаю. Кто-то же сохраняет.

– Игнат. – Лёва нажал кнопку, машина закашляла. – Пока работал. Потом подрядчики взяли на себя, но схему не меняли. Она у нас как дедушкин сарай: стоит, и лучше не трогать.

– А Игнат где сейчас?

– Уволился. В прошлом году. – Лёва скосил на него глаза. – Тебе зачем?

– Любопытно, куда человек делся.

– Никуда. В смысле, я не знаю. Он был такой: пришёл, настроил, ушёл. Мы его даже на проводы не позвали, он сам сказал, что не надо. – Лёва пожал плечами. – А что, Игнат что-то натворил?