ПУТЬ Том 2. Великий Разлом

ПУТЬ Том 2. Великий Разлом

Глава

ПУТЬ Том 2.

Великий Разлом

Глава 1. Меч и память

Иртыш дышал. Кутлуг ощущал это не ушами или носом, а чем-то более глубоким — тем, что его предки называли «кёк ичи», внутренним небом. Река не просто текла, она жила: вдыхала на рассвете, когда пар поднимался с воды и тёк по берегу, словно дыхание спящего зверя, и выдыхала вечером, когда туман садился на камыши, а водная гладь темнела, словно закрывая глаза.

Он стоял на краю могильника, там, где Иртыш, огибая высокий правый берег, делал петлю. Здесь, на глинистом обрыве Южного Алтая, предки погребали своих близких. Они не были первыми, кто нашёл здесь покой — ещё до Еркина, до Тогана, до того, как род получил имя Йенгли, в эту землю уже ложились люди. Но именно здесь стояли камни, которые хранили память обо всём.

Балбалы — это грубо обтёсанные каменные столбы с плоскими лицами, обращёнными на восток. Всего их было семь — семь поколений. Старший, самый северный, почти полностью ушёл под землю, и из травы виднелась лишь его макушка, покрытая мхом и лишайником. Младший, южный, стоял прямо, как будто его установили совсем недавно. Однако на самом деле его возвели тринадцать лет назад, после смерти Кучука, вождя рода Бугра и давнего союзника Йенгли.

Между камнями возвышались круглые насыпи, покрытые ковылём и типчаком. Под ними покоились воины, женщины и кони — кости, сбруя и оружие. Иногда после сильного ливня вода вымывала из глины обломок стремени или поясную бляшку. Тогда женщины говорили: «Предки показались, надо задобрить». Они резали барана, выливали кумыс на землю и жгли ветви можжевельника. Так делали всегда, и так будут делать, пока род помнит свои корни.

Кутлугу было пятнадцать. В этом возрасте юноши Йенгли отправлялись в первое ночное дозорное. Их оставляли одних на диком берегу без оружия, чтобы ночь научила их выживать. Те, кто возвращался, становились воинами. А те, кто погибал, становились добычей волков, и матери не плакали по ним, потому что в степи не оплакивают слабых.

Кутлуг вернулся. Но не через одну ночь, как все, а через три. Первую ночь он провёл у могильника, прижавшись спиной к балбалу, и слушал, как гремят камни на речных перекатах. Во вторую ночь он прошёл вдоль берега до урочища Бугра и обратно — всего четыре шага пути. Вернувшись, он обнаружил на своём бедре глубокую царапину, полученную то ли от ветки, то ли от когтя. В третью ночь он поднялся на холм к западу и долго смотрел на восток, туда, где за Хангаем, невидимая и далёкая, дымилась ставшая призраком ставка — всё, что осталось от Великого Тюркского каганата, павшего ещё до его рождения.

Там же, на востоке, тлели угли и их собственного, огузского величия. Девяносто одна зима прошла с тех пор, как в далёких 747–749 годах великий вождь Тай Бильге-тутук поднял восстание восьми родов, пытаясь уничтожить зарождающееся уйгурское ярмо. Союз Секиз-Огуз тогда проиграл, захлебнувшись в крови. Правящий род Яглакаров жестоко растоптал восставших, заставив выживших бежать на дальние окраины.

Прапрадед Кутлуга, Еркин, бывший тогда молодым и яростным воином, вырвался из того адского пламени Орхона. Он унёс с собой единственное сокровище — тяжёлый прямой меч, и затаился здесь, на глинистом обрыве Иртыша. Почти век их род передавал этот клинок из рук в руки, из поколения в поколение — через прадеда Тогана, деда Кадыра и отца Байгала. Почти век они ждали, пока узурпаторы в Орду-Балыке сгниют сами. И Кутлуг, сжимая кулаки в ночной темноте, чувствовал, что время этого клинка стремительно приближается. Наступал 840 год.

В ту ночь, когда Кутлуг вернулся домой из трёхдневного дозора, мать не произнесла ни слова. Отец — Байгал, внук Тогана и правнук Еркина, — лишь молча кивнул. Этого было достаточно.

Сейчас Кутлуг стоял на том же месте, где и три ночи назад, но уже не один. За его спиной замерло два десятка молодых людей — от тринадцати до двадцати лет, все из рода Йенгли. Все они были воинами или теми, кто готовился ими стать.

Они пришли сюда на рассвете в день весеннего равноденствия, когда Тенгри уравнивает свет и тьму, давая понять, что зима закончилась и пришла пора будить спящую землю.

Тогрул сидел на камне рядом с самым младшим балбалом.

Ему было одновременно двадцать и сорок лет, и это сразу бросалось в глаза каждому, кто видел его впервые. Его лицо было молодым и круглым, с широким ртом и тяжёлой нижней челюстью. В старости это лицо могло бы стать суровым, но пока оно сохраняло юношескую мягкость. А его тёмные глаза с тяжёлыми веками смотрели так, будто видели гораздо больше, чем обычно видят в двадцать лет.

Однажды Кутлуг спросил его: «Ты помнишь деда Тогана?», и Тогрул ответил: «Нет. Но мой отец помнил и рассказывал так, что я запомнил его слова, как свои собственные воспоминания. Наверное, это то же самое».

Тогрул был буйруком не потому, что родился старшим, а потому, что остался единственным. Его отец, Тенгри-Буга, умер две зимы назад от лихорадки, которая пришла с восточным ветром и забрала пятерых — от старика до младенца. Тогрулу тогда было восемнадцать. Совет старейшин сидел три дня и спорил. Потом старший из них, Ак-Балык, встал и сказал: «Тоган был вторым братом и взял слово. Его внук взял слово. Теперь правнук возьмёт его. Мы не выбираем буйрука, мы узнаём его».

Так Тогрул стал буйруком — не по голосованию, а по узнаванию.

Рассвет пришёл не сразу. Сначала на востоке проступила серая полоса, будто кто-то провёл мокрой кистью по краю неба, затем оранжевая — из-за холмов, и наконец золотая. И когда первый луч лёг на камни балбалов, Тогрул поднялся.

Он был невысок, но тяжёл — не жиром, а той плотностью, какой бывают тяжёлыми корни старых деревьев. Когда он шёл, казалось, земля уступает под его шагами. Он встал лицом к востоку, поднял руки ладонями к солнцу и произнёс три слова, которые Кутлуг знал с детства от отца и деда: «Тенгри кёк. Йер-Су таш. Ата-баба, эски». — «Небо — синее. Земля-Вода — камень. Предки — древние». Три уровня мира: верхний, где Тенгри, средний, где Йер-Су, и нижний, где покоятся предки. Так видели мир деды, так видели его и внуки.

Потом Тогрул повернулся к парням. Он не просто обвёл их взглядом, а всмотрелся в каждого поочерёдно, будто пересчитывая.

— Сорок семь шатров, — сказал он. — Сорок семь дымов. Когда Еркин пришёл на Иртыш, спасая остатки разбитого Секиз-Огуз, их было десять. Десять шатров, тридцать душ, восемь коней и один меч.

Он помолчал. Парни знали эту историю наизусть, но слушали каждый раз как в первый. Тогрул не просто рассказывал — он доставал историю из себя, как кузнец достаёт из горна раскалённый, готовый клинок.

— Еркин был воином. Не ханом, не каганом — воином. Он родился, когда каганат ещё стоял, вырос, когда тот падал, и состарился здесь, на краю мира. Он видел, как великое восстание Тай Бильге-тутука захлебнулось в крови девяносто лет назад. Наш древний союз Секиз-Огуз тогда растоптали. Но Еркин сделал то, что делают корни, когда падает дерево — вцепился в этот берег Иртыша.

Тогрул сел обратно на камень. Не от усталости — так рассказывали деды: сидя, спокойно, без лишнего крика и жара. Жар нужен для боя, для слова же необходима тяжесть.

— Еркин взял меч, а его брат Тоган взял слово. Вы знаете это, но не понимаете, что это значит. Думаете: один воин, другой говорун? Нет. Еркин взял меч — значит, он взял ответственность за то, чтобы род выжил. Не победил — выжил. Меч нужен не для того, чтобы рубить, меч нужен, чтобы стоять. Конь без узды бежит, куда глаза глядят, а род без слова бежит, куда ветер дует. Меч держит тело, слово держит душу. Если меч сломается, можно выковать новый в плавильнях. Если слово забудется — выковать его некому. Тоган взял слово — значит, взял ответственность за то, чтобы род помнил не просто, кто мы, а зачем мы. Слово существует не для разговоров, слово существует, чтобы помнить, зачем мы здесь. Мы — Секиз-Огуз, и небо повелело нам вернуться.

Кутлуг стоял неподвижно. Он слышал это от отца и стариков, но от Тогрула всё звучало иначе. Отец рассказывал историю как быль, а Тогрул — как присягу.

— Еркин пришёл сюда с десятью шатрами, и Тоган был с ним. Они родились братьями по крови, а стали братьями по выбору. Так бывает сильнее. И когда они поклялись стоять вместе — меч и слово, рука и уста, — они не знали, что проживут семьдесят лет, что род вырастет, а внуки будут пересказывать их историю у могильника на Иртыше. Они знали одно: сегодня нужно выстоять. Сегодня надо продержаться и сказать: мы здесь.

Тогрул достал из-за пазухи потёртый замшевый мешок с бахромой из конских волос и развязал его. Внутри лежала старая, желтоватая береста с трещинами по краям. Он развернул её осторожно, как разворачивают повязку на ране.

— Это писал дед Тоган. Моё слово — от его слова, а ваше — от моего.

Он поднял бересту к свету. На ней виднелись руны — странные знаки, похожие на следы птиц на мокром песке. Кутлуг не умел читать — мало кто умел, — но он знал наизусть каждую строчку.

— «Два корня — одно дерево, — прочитал Тогрул. — Меч — ветвь, слово — сок. Кого срубят — отрастёт. Кто забудет — усохнет».

Он сложил бересту, убрал обратно в мешок и затянул шнурок.

— Кутлуг.

Юноша вздрогнул — не от неожиданности, а от звука собственного имени в утренней тишине.

— Иди сюда.

Кутлуг сделал несколько шагов. Трава, касаясь поршней, обжигала ступни предрассветной влагой. Он остановился перед Тогрулом. Буйрук, бывший на полголовки ниже, поднял лицо и посмотрел на него снизу вверх своими тёмными глазами с тяжёлыми веками. Его взгляд не требовал — он видел насквозь.

— Ты — хранитель меча. С сегодняшнего дня. Тебе пятнадцать, но Иртыш требует от тебя быть взрослым.

Кутлуг знал об этом. Отец ещё вчера вечером предупредил его: «Завтра Тогрул отдаст тебе меч. Не спорь и не благодари — просто прими». Но знать и услышать это наяву — разные вещи.

Тогрул снял с пояса простые кожаные ножны без серебра, золота и украшений. Меч не любил богатства, он любил тяжесть.

— Эркин, — произнёс Тогрул. — Так назвал его прапрадед — не по имени, а по смыслу. «Эркин» значит «свободный». Не тот, кто никому не служит, а тот, кто сам выбирает, кому служить. Пастух служит стаду не потому, что оно сильнее его, а потому, что без него овцы разбредутся.

Он протянул оружие. Кутлуг взял его, и руки его не дрогнули — оружие дрожать не должно. Кутлуг потянул за рукоять.

Раздался короткий, чистый звук — не лязг, а выдох, будто клинок проснулся после долгого сна и произнёс первое слово. Воздух раскололся, и в эту трещину хлынул рассвет: первый луч лёг на железо, и оно засветилось изнутри ровным, мягким светом, словно в металле ожил затаённый огонь.

Клинок был прямой — древний меч тех времён, когда тюрки бились пешими в строю. На клинке у самой гарды чётко проступали руны. Вырезанные умелой рукой мастера, они не стёрлись за девять десятилетий. Кутлуг провёл пальцем по знакам — они показались ему тёплыми, то ли от солнца, то ли от чего-то иного.

— Прочти, — велел Тогрул.

— Я не умею.

— Я научу тебя. Но сегодня — слушай: «Тенгри буюрды». — «Небо повелело». Это первые слова, которые были вырезаны на клинке, когда Еркин принял его на Орхоне перед тем, как Тай Бильге-тутук поднял восстание. Одна клятва, которую мы сберегли.

Кутлуг смотрел на руны. Он не понимал знаков, но чувствовал кожей и костями: эти линии — не просто буквы, это след людей, которые жили до него, стояли насмерть и не побежали. Тех, кто прошёл сквозь голод и войну, принеся с собой единственное — слово, вырезанное на железе.

«Небо повелело».

Он вложил меч в ножны. Раздался тот же звук, но теперь это был вдох — клинок снова засыпал, готовый ждать своего часа.

— А теперь слушайте, — повернулся к парням Тогрул.

Молодёжь уселась прямо на мокрую траву, а Кутлуг опустился на камень рядом с буйруком. Меч лежал на его коленях — тяжёлый и тёплый.

— Я расскажу вам, как наш род выжил, когда деды подняли восстание Секиз-Огуз, и как уйгурские Яглакары пытались стереть нашу память... — голос буйрука ложился тяжело, а рассвет над Иртышом разгорался золотым пожаром, знаменуя начало долгого, сурового пути.

Глава 2. Уйгурский порядок

Сборщик приехал на пятый день после весеннего равноденствия.

Кутлуг увидел его первым с вершины холма, когда рассвет только занимался над степью. Юноша привык подниматься сюда каждое утро: так делал его отец, делал дед и прадед Еркин. Холм оставался прежним — всё так же петлял внизу Иртыш, всё так же немо смотрели на восток балбалы могильника. Но мир за пределами их кочевья стремительно менялся, и эти изменения обретали плоть.

Двадцать всадников неспешно поднимались по левому берегу реки. Их шаг был ровным и размеренным, как у людей, которые знают, что их прибытия ждут и боятся. Это не был грабительский налёт или военная разведка, а официальный визит хозяев степи.

Кутлуг насчитал двадцать два человека. Двадцать из них составляли охрану: на них были кафтаны, под которыми скрывались кольчуги, изогнутые сабли на поясах и полные колчаны за спинами. Впереди ехали двое: один на гнедом жеребце, в тёмно-синем кафтане с богатой серебряной вышивкой на вороте, а второй чуть позади него, на кобыле. Это были писарь и его конвой.

Кутлуг узнал эту знакомую картину старого мира, но лица людей в нём теперь были другими.

Кутлуг стремительно спустился с холма и направился прямо к шатру Тогрула.

— Едут, — коротко бросил он, переступив порог.

Тогрул сидел на кошме и завтракал, неторопливо жуя лепёшку с сушёным мясом и запивая её кумысом. Он даже не поднял головы.

— Сколько?

— Двадцать два. Сборщик, писарь и двадцать человек охраны. Все в кольчугах.

Тогрул отложил остатки лепёшки и вытер рот тыльной стороной ладони. Только теперь он посмотрел на Кутлуга своими тяжёлыми, мудрыми не по годам глазами.

— Кольчуги — это новое, — негромко произнёс буйрук. — В прошлый раз они приезжали в одних кафтанах, с ножами. Империя вооружает слуг, когда начинает бояться.

Он поднялся — тяжело, всем телом, словно старое дерево, укоренившееся в этой земле.

— Собери стариков. И Байгала позови. Балыка бы ещё, да до него два дня пути. Пошли гонца, пусть приезжает позже, к шапочному разбору. А пока встретим гостей своими силами.

Сборщика дани звали Юсуфом. Он не стал дожидаться приглашения и представился сам, едва остановив коня у главного шатра. Голос его звучал громко и зычно, как у воина на плацу:

— Юсуф, сын Кюлюга, сборщик дани западных владений! По приказу буюрчи Арслана, доверенного лица великого кагана, да продлятся его дни под синим небом!

Тогрул выслушал его молча. Кивнул, признавая чужую власть, и жестом пригласил войти.

Юсуф переступил порог и бегло огляделся. Шатёр буйрука был просторным, самым большим в стойбище, но удивительно скромным. Простые кошмы на полу, дымящий очаг по центру, чистые войлочные стены без дорогих китайских шелков или персидских ковров. У самого входа стояли копьё и щит. У дальней стены сиротливо лежал замшевый мешок с берестяными свитками деда Тогана. Кутлуг заметил, как Юсуф задержал взгляд на этом мешке, но Тогрул даже не шевельнулся, закрывая обзор своим грузным телом.

— Садись, — ровно произнёс буйрук. — Чего выпьешь? Кумыс? Чай?

— Кумыс, — ответил Юсуф и опустился на кошму привычным жестом человека, который провёл в седле полжизни и умел уважать степные порядки. В его облике не было вельможной спеси — обычный окружной чиновник, согдиец по крови, выучивший тюркский язык настолько хорошо, что почти избавился от акцента. Он умел говорить со степняками на их языке, и в этом крылась его главная сила.

Кутлуг остался стоять у самого входа, положив ладонь на рукоять клинка. Тогрул не приказывал ему сесть, а Юсуф и вовсе не обратил на мальчишку внимания. Зато двое гвардейцев из охраны, вошедшие вслед за сборщиком, сразу подобрались. Один из них бросил на Кутлуга короткий, оценивающий взгляд — приметил и старый меч у пояса, и суровый разворот плеч. Оценил, запомнил и отвернулся.

Принесли кумыс. Юсуф сделал глубокий глоток, а Тогрул лишь держал свою пиалу в ладонях, глядя на гостя поверх деревянного ободка. Он ждал.

— Тогрул-буйрук, — начал Юсуф, аккуратно подбирая слова. — Я объезжаю весь западный округ. Ваш род Йенгли — последний в моем списке. И не потому, что вы кочуете дальше всех, а потому, что ваш род... сложный.

Тогрул едва заметно приподнял бровь:

— Сложный?

— Последний сборщик был у вас четыре зимы назад, — Юсуф не обвинял, он просто констатировал факт, как торговец, пришедший за старым долгом. — Четыре года каганат не видел вашей дани. В других родах задержка два, ну три года. А у вас четыре. Буюрчи Арслан недоумевает и спрашивает: почему?

— Потому что к нам никто не приезжал, — спокойно ответил Тогрул, выкладывая факт против факта. — Род Йенгли платит, когда к нему приходят. Сами мы за сборщиками по степи не гоняемся. Мы не прячемся в тальниках. Наше стойбище здесь, дым над шатрами здесь, табуны на виду. Приехали бы четыре года назад — получили бы дань четыре года назад.

Юсуф понимающе кивнул. Он был профессионалом своего дела и не любил тратить время на пустые препирательства.

— Хорошо. Тогда давай считать. Дань осталась прежней со времен твоего деда?

— Прежней, — подтвердил Тогрул. — Двадцать коней, сорок овец и сто мер зерна. Если зерна нет — отдаем конями по уговору.

Юсуф достал из-за пазухи небольшой берестяной свиток и костяную палочку, смоченную в чернилах.

— Так что у вас сейчас? Зерно или кони?

— Зерно есть. Пятьдесят мер. Остальное возместим скотом: пятнадцать коней и пятьдесят овец.

Юсуф оторвался от записей и прищурился:

— Пятьдесят овец? В старом уговоре стояло сорок.

— Было сорок, — согласился Тогрул, и в его голосе проступила та самая едва уловимая ирония, которую так хорошо знал Кутлуг. — Но вы не приезжали четыре года. За это время овцы плодились, Юсуф. Они ели траву Иртыша, которую каганат не забирал, и их стало больше. Род Йенгли чужого не берет. Забирай приплод, империя богаче будет.

Сборщик внимательно посмотрел на молодого буйрука. Тогрул не улыбался, лицо его оставалось серьезным, но логика степняка была безупречна. Вы не приезжали — считайте овец.

— Хорошо, — Юсуф быстро заскрипел палочкой по бересте. — Пятьдесят мер зерна, пятнадцать коней, пятьдесят овец. Всё это мы заберем к осени, когда пойдет основной обоз. А сейчас я возьму задаток. Пять коней. В знак вашей доброй воли и верности кагану.

Тогрул промолчал, и Кутлуг понял, что прямо сейчас буйрук взвешивает варианты. Он рассчитывал последствия каждого шага, как дед Тоган или прадед Еркин. Степь вокруг бурлила, и отдавать пять добрых коней прямо сейчас, перед летом, было опасно.

— Три, — веско обронил Тогрул. — Добрая воля Йенгли стоит три коня. Остальное заберешь осенью, весь остаток до последней головы.

— Пять.

— Три, Юсуф. И обед. Ты ведь голоден с дороги?

Юсуф медлил, а затем впервые за весь разговор открыто улыбнулся одной стороной рта. Это был торг, жестокий степной торг, но кумыс в пиалах был прохладным, а запах варёного мяса уже доносился из соседнего шатра. Чиновник понял: этот тяжелый, круглолицый парень перед ним — не враг. Пока не враг.

— Три коня, — согласился сборщик. — И обед.

Обед накрыли в большом гостевом шатре. На деревянных блюдах исходил паром молодой ягнёнок, зарезанный на рассвете и сваренный с диким луком и целебными кореньями. Рядом лежали плотные ячменные лепёшки, выменянные осенью у кимаков, и мочёные в меду лесные яблоки из пойменных садов.

Юсуф ел аккуратно, неторопливо, смакуя каждый кусок — дорожная жизнь приучила его ценить хорошее гостеприимство. Его охрана устроилась снаружи, у второго костра. Кутлуг стоял неподалеку, у коновязи. Его никто не просил караулить гостей, но он хотел посчитать их силы.

Двадцать гвардейцев. Все молодые, крепкие мужчины от двадцати до тридцати лет. Короткие кольчуги уйгурской работы из мелких, наезжающих друг на друга колец сидели на них как влитые — на железе не было ни ржавчины, ни вмятин. Сабли на поясах одинаковые, из хорошей стали, с костяными рукоятями. Кони крупные, сытые, заводские — в степной погоне такие быстро выдохнутся, но в ближнем бою их вес станет страшным оружием.

Однако Кутлуг смотрел не на оружие. Он искал следы.

У троих гвардейцев шрамы на лицах и руках были совсем свежими, еще не успевшими побелеть. У одного длинная багровая полоса тянулась от запястья к локтю — рубленая рана, явно от тяжелого клинка. У второго под правым глазом темнел круглый след от стрелы, прошедшей вскользь. У третьего на шее виднелась тонкая, как нитка, отметина от сабельного отворота.

Кутлуг подошел ближе, делая вид, что проверяет путы коней. Тот воин, что со шрамом на шее, сидел боком, опершись на свое седло. Его колчан стоял у ноги. В нем среди обычных уйгурских стрел с гусиным оперением выделялась одна — с короткими, жесткими перьями, крашенными в ярко-красный цвет. И наконечник у нее был другим — тяжелым, трехгранным, из темного кованого железа. Такие стрелы ковали только в одном месте. На Енисее.

Кутлуг замер, не отрывая взгляда от красного оперения. Боец заметил это и повернулся. Его загорелое скуластое лицо было усталым и настороженным.

— Чего вылупился, малый? — спросил он не грубо, но коротко, как спрашивают на войне.

— Стрела, — Кутлуг кивнул на колчан. — Чья?

Гвардеец посмотрел на наконечник, затем снова на Кутлуга. Помолчал, словно решая, имеет ли право говорить.

— Трофей, — нехотя обронил он. — С севера.

— С севера? Это где?

— Там, где идет большая война, — отрезал гвардеец и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Кутлуг вернулся к гостевому шатру. Внутри Тогрул и Юсуф продолжали негромкую беседу. Купеческий торг закончился, началась большая дипломатия — они осторожно прощупывали друг друга.

— ...Буюрчи Арслан — это тебе не прежний Кюлюг Бойла, — доносился из шатра ровный голос Юсуфа. — Он не дерет со степняков три шкуры. Он считает. Если род платит исправно — он может снизить дань на следующую зиму. Если не платит — он требует отчета. И не мечом, Тогрул-буйрук, а списком. — Сборщик отхлебнул кумыса. — Но этот список — не просто числа для амбаров. Арслан хочет знать, сколько у вас способных носить оружие мужчин, какие пастбища вы занимаете, сколько коней в табунах. Каганат должен точно знать, кто и где живет.

— Зачем это кагану? — спокойно, без вызова спросил Тогрул.

— Затем, что кыргызы не унимаются, — Юсуф опустил пиалу, и лицо его стало серьезным. — Война на севере тянется уже пятый год. Ажо, их правитель, собирает людей со всех лесных племен. Он не просто совершает набеги — он ждет. Наш каган знает: рано или поздно Ажо ударит всей силой по Орду-Балыку. И когда этот день придет, ставке нужно точно знать, кто поддержит империю, кто сбежит, а кого и вовсе нельзя призывать.

— И вы записываете нас в этот список.

— Мы записываем, — Юсуф пристально посмотрел на буйрука. — Это не прихоть Арслана, Тогрул. Так поступали древние тюрки, так делал род Ашина. Каждый каганат вел учет своим людям. Кто платит, сколько дает воинов — это вопрос нашего общего выживания.

— Я понимаю, — Тогрул склонил голову. — И я отвечу на твои вопросы. Способных держать лук и копьё в моем роду — сорок человек. Оружие обычное: луки, копья, сабли. Коней в табунах — сто пятьдесят голов. Наши пастбища — левый берег Иртыша, от Большой излучины до устья Кзыл-Су. Всего в роду пятьдесят шатров, триста душ от стариков до младенцев. Этого достаточно для твоего списка?

Юсуф быстро записывал слова буйрука, его костяная палочка глухо скрипела по бересте.

— Достаточно. Но у меня есть один вопрос. Не для списка, Тогрул. Для себя.

— Спрашивай.

— Сорок воинов на триста душ — это много. Обычно в степи на одного воина приходится десять стариков и детей. У вас получается один к семи с половиной. Почему ваш род так вооружен?