Полная версия
— Звонила ей утром? — спрашивает Майя.
— Дважды. То же самое. А ты?
— Не отвечает. Я написала её бывшей соседке, но у той сейчас смена.
— Клэр знает, что Эмили мне пишет?
— Я не говорила. Хотела сначала поговорить с тобой.
Мимо грохочет тележка с посудой. Мы отодвигаемся, пропуская повара; Майя счищает с тарелки подсохший соус.
— Она собиралась на концерт в пятницу, — говорит она. — Купила два билета. Я ещё обиделась, что не меня позвала.
— Может, поехала с тем, для кого купила второй?
— Может. Только концерт здесь, в Грейфорде. И денег у неё было не столько, чтобы забыть зарплату.
Я перестаю жевать. Майя кивает в сторону кабинета Клэр: там до сих пор лежит конверт с оплатой последних смен. Эмили дважды просила выдать её пораньше, потому что нужно было внести очередной платёж за учёбу, а потом не забрала.
— За какую учёбу?
— Вечерний курс редакторов. Говорила, хочет вернуться к нормальной работе. Я её спросила, значит ли это, что у меня ненормальная, и мы поругались.
— Серьёзно?
— Ну, я с ней не разговаривала до обеда. Она к вечеру принесла мне булочку. Так обычно и мирились.
Майя улыбается, опустив глаза. Теперь я могу представить Эмили: знает, какую булочку любит коллега, а попросить прощения не умеет.
Клэр застаёт нас, когда мы убираем посуду. Спрашивает, почему я так рано, и я отвечаю, что хотела обсудить комнату и сообщения. Показываю экран; она придерживает очки двумя пальцами и читает, не прокручивая переписку дальше первого предупреждения.
— Вот что она написала мне.
Клэр достаёт свой телефон. На экране сообщение с прошлого воскресенья: «Мне пришлось уехать. Работать больше не буду. Вещи можете убрать, за деньгами свяжусь позже». Ни просьбы об отсрочке, ни объяснения, куда она отправилась.
— Но документы остались, — говорит Майя. — Диплом, который я ей сканировала. Она бы за ним вернулась.
— Если понадобится, вернётся. Я ничего не выбрасывала.
— Она пишет мне так, будто чего-то боится, — говорю я.
— Тогда, вероятно, стоило бы объяснить, чего именно. Я не могу отвечать за каждое её знакомство.
На стойку рядом со мной ложится маленькая металлическая задвижка. Дэниел стоит с другой стороны, в рабочей куртке, и я не знаю, давно ли он слушает. Клэр забирает телефон и уходит к доставщику у входа.
— Могу поставить вечером, — говорит Дэниел. — Если беспокоишься из-за комнаты. Изнутри закроешь, и никто не войдёт.
— Ты подбирал её для меня?
— В машине лежала. Клэр сказала, ты плохо спала.
Клэр не успела бы сказать ему это сейчас. Вспоминаю тележку на кухне: кто ещё ходил мимо, я не заметила.
— Не надо пока. Я сама решу, что поставить.
— Хорошо. Только не увязни в чужих отношениях. Иногда людям нужно, чтобы их оставили в покое.
Он забирает железку. Я благодарю, хотя благодарить, кажется, не за что, и возвращаюсь на кухню за чистым фартуком. Майя задерживается рядом, будто ищет повод не отпускать меня сразу в зал.
— Помаду посмотрим, — шепчет она. — Когда закончим. Если Эмили так просит, там что-то должно быть.
К закрытию дождь стихает. Складываю сахарницы, стараясь не смотреть на часы. В телефоне за день прибавились только реклама, сообщение от мамы и вопрос прежней хозяйки о забытом полотенце.
Клэр отпускает повара и запирает кассу. Я слышу, как щёлкает замок кабинета, затем скрипит дверь на служебную лестницу. Когда хозяйка исчезает наверху, Майя берёт с крючка ключ от подсобки.
Футляр скатился в рукав ветровки. Вытаскиваю его из пакета; Майя включает фонарик на телефоне и кладёт на полку.
— Может, она имела в виду сам цвет? — говорю я.
— Что?
— Не знаю. Что-нибудь, что ты поймёшь. Название или номер.
На этикетке девятый оттенок дешёвой марки; под крышкой остаток помады. Не могу объяснить даже себе, чего ждала.
Майя крутит основание. Помада не поднимается, зато нижняя часть футляра чуть отходит; я замечаю зазор и прошу остановиться. Между пластиком и донышком зажат тонкий белый уголок.
— Погоди. Дай мне.
Я поддеваю край ногтем. Накладка отщёлкивается, выпадает сложенная бумажка. Майя ловит её обеими ладонями.
Это узкий отрывной корешок. Разворачиваем его на полке: название хранилища при автостанции, номер сорок семь, дата оплаты и отметка «До 23 октября». Ниже мелким шрифтом — часы работы дежурного, до одиннадцати вечера.
— Сегодня семнадцатое, — говорит Майя.
— Ещё шесть дней.
На обороте от руки выведены две буквы: L. C. Я наклоняюсь ближе к свету, но ничего больше там нет. Фотографирую обе стороны и кладу корешок на развернутый пакет, чтобы случайно не потерять.
— У неё был ключ, — вспоминает Майя. — Маленький, на шнурке. Я думала, от велосипеда, но велосипеда у неё не было.
— Она говорила об автостанции?
— Нет. Один раз просила подменить её на полчаса. Уходила без куртки, потом ругалась, что замёрзла. Но это могло быть куда угодно.
Сверху раздаётся удар. Я вздрагиваю, задеваю открытой дверцей локоть Майи, и она шипит от боли, а я накрываю бумажку ладонью. Потом что-то тяжёлое скребёт по полу прямо над нами.
На крючке дребезжат ключи. За скрежетом будто слышится голос, но включается вытяжка и забивает остальные звуки.
— Там кто-то живёт?
— Раньше жили. Сейчас склад.
— Эмили там была?
— Она, как и ты, снимала через дорогу. Клэр не любит пускать наверх.
Клэр спускается с полотенцем в руках; на рукаве белая пыль. Мы обе замолкаем и этим словно выдаём себя.
— Вы ещё не закончили?
— Сейчас, — отвечает Майя. — Что там грохнуло?
— Лопнула труба. Пришлось отодвигать стеллаж.
Клэр смотрит на мои руки. Я держу футляр помады, нижнюю крышечку уже защёлкнула обратно; корешок лежит под краем пакета. Она переводит взгляд на Майю и напоминает, что в раковине остались подносы.
Хозяйка возвращается в кабинет. Я жду звука ключа, но дверь только прикрывается. Наверху не слышно ни капель, ни движения воды, а полотенце, которое Клэр несла в руках, выглядело совершенно сухим.
— Время, — говорит Майя.
На телефоне 22:08. До закрытия хранилища меньше часа, а автобус до автостанции останавливается за аптекой; я замечала номер маршрута вчера, пока высматривала мужчину. Добраться туда можно минут за пятнадцать.
— Хочу спросить, что нужно для получения. Вдруг она оставила там документы или другой телефон.
— Анна, это чужая ячейка.
— Я не собираюсь ничего вскрывать. Просто узнаю.
Майя вынимает из шкафа мою куртку. Смотрит так, словно хочет возразить, но ей нечего противопоставить короткому разговору с дежурным; тогда она просит прислать маршрут и написать, как выйду оттуда. Я записываю номер на корешке ещё раз, фотографирую пакет с вещами и закрываю шкафчик.
— Помаду оставим здесь, — говорит она. — Чтобы не потерять.
Убираю бумажку в кошелёк рядом с проездным. Майя обнимает меня одной рукой, другой придерживая мокрый фартук.
Выхожу через зал. Клэр спрашивает, куда я тороплюсь, и я отвечаю, что мне нужно на автостанцию. Она смотрит на часы над кофемашиной, затем на мою сумку, но больше ни о чём не спрашивает.
Сажусь ближе к водителю. За стеклом огни вытягиваются в полосы; бумажка в кошельке кажется слишком маленькой для дороги, которую я ради неё проделываю.
Хранилище занимает пристройку между кассами и туалетами. Внутри гудит обогреватель, на стене экран с камерами; пожилой дежурный ест суп из пластикового контейнера. Увидев меня, накрывает его крышкой и подвигает журнал.
— Выдача?
— Я хотела узнать, что нужно, если потерян ключ.
— Документ и второй экземпляр договора. Вскрытие оплачивается отдельно.
Я кладу квитанцию на стойку. Мужчина разглаживает её ногтем, переворачивает, потом смотрит на меня внимательнее. Суп за его локтем медленно перестаёт дымиться.
— Это ваш корешок?
— Он моей знакомой. Она оставила вещи и уехала.
— Тогда пусть знакомая позвонит.
— Мы не можем с ней связаться. Мне от неё приходят сообщения, но она не отвечает на звонки. Можно хотя бы узнать, что лежит внутри?
Дежурный отодвигает журнал. В дальнем конце зала хлопает металлическая дверца.
— Я вам чужие вещи не покажу. Хотите помочь — найдите хозяйку.
— А если с ней что-то случилось?
— Тогда вам в полицию. Они запросят, мы откроем. Но через стойку я ничего не передаю.
Он возвращает корешок. Мне стыдно, что почти хотелось заставить его нарушить правила, только бы упростить свой вечер.
— Ячейка ещё занята?
— До указанной даты оплачено. Больше ничего не скажу.
Я фотографирую табличку с телефоном администрации, благодарю и выхожу. Майе пишу, что без Эмили или официального запроса нам ничего не отдадут. В ответ приходит: «Это нормально. Возвращайся. Уже дома, могу поговорить».
На посадочных площадках стоят два автобуса. В ближнем открыты двери, в дальнем люди ждут отправления, и я смотрю туда только потому, что номер маршрута закрыт рекламой на стекле. У самого окна сидит мужчина в тёмном пальто.
Он тоже видит меня. Не отворачивается, не делает вид, что занят телефоном; просто чуть поднимает подбородок, следя, как я останавливаюсь. На щеке под белым светом салона виден неровный шрам.
Я узнаю его до того, как успеваю решить, похож ли. Перехожу к водительской двери ближнего автобуса и спрашиваю, идёт ли он через Маркет-стрит. Водитель отвечает, что через больницу, потом к площади, и я прикладываю проездной.
Второй автобус отходит раньше нашего. Я вижу мужчину в заднем боковом окне, затем красные огни скрываются за поворотом. Можно выйти прямо сейчас, остаться среди людей и позвонить Майе, но наш водитель уже закрывает двери.
На обратной дороге проверяю каждую остановку. У больницы застреваем за разгружающимся фургоном; я уже устала всматриваться в каждое тёмное пальто.
У площади выхожу вместе с женщиной с двумя сумками. Она сразу сворачивает к переходу; я делаю несколько шагов к аптеке и слышу за спиной:
— Подождите. Мне надо с вами поговорить.
Он стоит под вывеской ремонтной мастерской. Видимо, приехал тем автобусом, который шёл прямо в центр; мокрые волосы прилипли к лбу. Между нами фонарь, мусорная урна и несколько метров пустого тротуара.
— Я не хочу с вами разговаривать.
— Я не собираюсь вам ничего делать. Выслушайте меня.
Он делает шаг, и я отступаю. На другой стороне улицы освещённый продуктовый магазин; у кассы ещё есть люди, над дверью табличка «До полуночи». Перехожу дорогу и иду туда, стараясь не побежать.
Мужчина следует за мной. Я слышу шаги, останавливающиеся, когда приходится пропустить машину, и снова приближающиеся у дверей. В магазине беру первую попавшуюся бутылку воды и встаю у кассы.
— Мне нужна помощь, — говорю продавцу. — За мной идёт человек. Можно я останусь здесь, пока приедет полиция?
Кассир смотрит мне за плечо. Мужчина стоит снаружи, наполовину скрытый рекламным плакатом. На прилавок ложится телефон.
— Звоните. Джули, подойди сюда.
Женщина у холодильника сдвигает тележку, освобождая проход. Я называю оператору адрес, объясняю, что мужчина появился уже не впервые и требует разговора. Когда меня спрашивают, угрожал ли он, честно отвечаю, что прямой угрозы не было.
За стеклом незнакомец поднимает руки, будто хочет показать, что ничего не делает. Потом замечает телефон у моего уха и уходит. Продавец успевает выйти к порогу, смотрит ему вслед и возвращается, покачав головой.
— Побежал?
— Просто ушёл. Но у нас камера. Не переживайте, запись есть.
Я стою рядом с кассой до приезда патруля, не выпуская бутылку. Только когда сотрудница в форме просит показать, куда направился мужчина, замечаю, что пластиковые стенки смяты. Кассир молча ставит передо мной другую.
Констебль Харпер записывает приметы и смотрит мои фотографии. Напарник договаривается о записи камеры; я оглядываюсь на стеклянную дверь.
— Вы знаете этого человека?
— Он приходил в кафе, где я работаю. Вчера. Сегодня увидела в автобусе, а потом здесь.
— Он знает ваш адрес?
— Не знаю.
Показываю сообщения Эмили. Харпер перечитывает предупреждение и просит адрес кафе и фамилию хозяйки. Говорю также о комнате напротив.
— Там есть кто-то ещё?
— Пока нет.
Посоветовавшись с напарником, Харпер спрашивает, могу ли я переночевать у знакомых. Говорю, что спрошу коллегу.
Майя отвечает со второго гудка. Не требует сначала объяснить, почему я оказалась в продуктовом, а сразу диктует адрес и говорит, что разложит диван. Я прошу немного времени, чтобы забрать из комнаты вещи.
Харпер провожает меня домой. Мимо места, где стоял мужчина, прохожу, не поднимая глаз. Кафе тёмное, лишь на служебной лестнице горит свет.
Дом напротив заперт. Я сама открываю уличную дверь, включаю свет на лестнице и почему-то заранее извиняюсь за запах краски. Харпер поднимается за мной, не торопя.
У комнаты останавливаюсь. Поворачиваю ключ, берусь за ручку — и на секунду забываю, зачем пришла: внутри всё почти как утром. Пальто на стуле, чемодан у шкафа, лампа у кровати.
Потом вижу чашку.
Она стоит на подоконнике, рядом с занавеской. Белая, с узким зелёным ободком; точно такие мы сегодня ставили под кофемашину. Я знаю, что не приносила её сюда, потому что вечером хотела выпить воды и пила из ладоней над раковиной.
— Пожалуйста, не заходите пока, — говорю я.
Харпер останавливается у моего плеча. Я достаю телефон и снимаю комнату с порога, стараясь удержать изображение неподвижно. Затем показываю на чашку.
— Этого утром не было.
— Вы уверены?
— Да. Я только вчера въехала. У меня здесь вообще нет посуды.
Констебль просит разрешения войти. Идёт к окну, не касаясь вещей, смотрит внутрь чашки и предлагает мне остаться у двери. Я всё равно вижу белый прямоугольник над краем: туда что-то положили.
— Вы сегодня ждали кого-нибудь?
— Нет.
— У кого есть ключи?
Приходится назвать Клэр. Про связку Дэниела рассказываю тоже, отдельно поясняя, что не знаю, был ли там второй от моей двери. Харпер задаёт ещё несколько вопросов, потом просит номер хозяйки.
Клэр приходит через десять минут в застёгнутом наспех кардигане. До сих пор я стеснялась своего страха. Теперь вижу её недовольство и злюсь. Она первым делом спрашивает, что произошло с комнатой.
— С комнатой ничего, — отвечаю я. — Кто-то был внутри.
— Я заходила днём. Проверить радиатор. Трубы старые, я проверяю после каждого заселения.
— Я не просила проверять.
— Анна, это мой дом. Если потечёт батарея, ущерб будет тоже мой.
Харпер спокойно вмешивается, просит Клэр уточнить время и рассказать, что именно она делала. Та указывает на вентиль под окном, говорит, что ничего не трогала на столе и чемодан не открывала. О чашке узнаёт якобы только сейчас.
— Она из вашего кафе? — спрашивает констебль.
— У нас такие. Это обычная посуда, её можно где угодно купить.
— Вы её сюда приносили?
— Нет. Может, Анна забыла.
— Я не забыла.
Клэр поворачивается ко мне. Ноги трясутся, но я остаюсь на пороге и не отвожу взгляда.
— Вы можете предупреждать, когда собираетесь войти? — спрашиваю я. — Не после. До того, как откроете.
— Мы с вами ещё даже договор не подписали.
— Я получила ключ. Здесь мои вещи. Вы не можете просто...
Я запинаюсь, потому что не знаю, как закончить без дрожи. Харпер говорит, что вопросы доступа нужно оговорить отдельно, а сейчас ей необходимо записать объяснения и сохранить обнаруженное. Клэр предлагает решить всё утром, когда мы выспимся.
Констебль фотографирует чашку и бумажку внутри. Уголки подцепляет так осторожно, что я почти перестаю дышать; строчки становятся видны не сразу, и от этого несколько секунд тянутся мучительно долго.
«С двумя ложками сахара. Я запомнил».
Я закрываю глаза. Сегодня в обед я сама положила две ложки в чай, который Майя поставила возле тарелки, и вслух пошутила, что собираюсь дожить до конца смены. На кухню тогда мог зайти кто угодно.
Забираю куртку, телефон, кошелёк и бельё. Чемодан оставляю: не хочу задерживаться. На вопрос Клэр о завтрашней смене отвечаю, что пока не знаю.
Майя открывает дверь с мокрыми после душа волосами. Увидев моё лицо, ставит кружку на полку; только тогда я разжимаю пальцы.
Пока рассказываю, Майя застилает диван. Кладёт рядом зарядку, спрашивает, оставить ли свет в коридоре.
Сплю плохо, но всё-таки сплю. Утром на телефоне пропущенный вызов с неизвестного номера и сообщение от констебля Харпер: со мной хочет связаться детектив Рут Эллис. Уточняет удобное время, просит сохранить переписку целиком.
После полудня приезжаю в отделение. Рут сама выходит за мной, в свитере, с блокнотом. После ночных переживаний её обычный вид почти разочаровывает.
— Сначала расскажите по порядку, — говорит она, усадив меня за стол. — Как получили работу, когда увидели этого мужчину. Если что-то не помните точно, так и скажите.
Я рассказываю. На середине обнаруживаю, что всё время повторяю «наверное», даже там, где знаю наверняка: наверное, чужая чашка, наверное, мужчина тот самый, наверное, хозяйка не должна была входить. Рут дважды просит вернуться к тому, что я действительно видела.
— Я понимаю, почему вы испугались, — говорит она. — Только для проверки нужно отделить то, что вы видели, от того, что предполагаете.
Я показываю снимки. Шрам на фотографии из комнаты не виден; из магазина получили другое изображение, но мне пока не говорят, удалось ли установить имя. Клэр, по словам Рут, утверждает, что не знает посетителя лично.
— Она сказала ему, что снова вызовет полицию. Значит, раньше вызывала?
— Это проверим.
— А Эмили? Она точно уехала?
— Сейчас мы этого не знаем. Я попрошу проверить её местонахождение и свяжусь с людьми, которые могли с ней разговаривать. Но мне нужно увидеть все сообщения, включая те, которые кажутся вам бессмысленными.
Вчера у кассы, пока ждала патруль, пришло ещё одно сообщение: «Не соглашайся на комнату напротив, даже если предложат вычитать плату из зарплаты». Я видела его, но сил отвечать не было.
Теперь показываю его Рут. Отправлено в 23:10, через сутки после первых предупреждений, когда я уже вторую ночь собиралась провести в этой комнате. Совет опоздал так сильно, что выглядит почти издевательством.
— Если она знает, где я, почему пишет это только сейчас?
— Возможно, не знает. Или не может писать тогда, когда хочет.
Я открываю сведения о первых сообщениях. Три подряд отмечены той же минутой — 23:10: знакомство, предупреждение о мужчине, фотография с помадой. Последнее, про дверь ночью, пришло позже, но остальные словно отправляли сразу пачкой.
— Такое можно заранее настроить? — спрашиваю я.
— Можно. Но одинаковое время само по себе ещё ничего не доказывает. Отправка могла задержаться, сообщения могли уйти вместе после подключения. Я пока не стала бы считать их подтверждением, что с Эмили всё в порядке.
Холодеет во рту. Я задавала вопросы и оставляла голос женщине, которая, возможно, уже тогда ничего не могла услышать. Рут даёт мне время помолчать.
Потом спрашивает, где я собираюсь ночевать. Мы договариваемся, что я пока останусь у Майи; нужно только забрать чемодан и вещи из комнаты. Рут оставляет номер для связи, отдельно просит сообщать о новых попытках контакта и не искать встречи с мужчиной.
Ближе к четырём едем за чемоданом. Сопровождающий сотрудник ждёт у открытой двери; Майя рядом отвечает на звонок с курсов. Собираюсь быстро, не заправляя постель.
Лампа по-прежнему стоит возле кровати. Я не включаю её: днём здесь достаточно светло. Снимаю со спинки стула вчерашний фартук и кладу в отдельный пакет, чтобы вернуть кафе, если больше туда не выйду.
Майя даёт сумку для оставшихся вещей. Надорванная ручка стянута синим шнурком; ставлю её на кровать, складываю футболки, сверху — одолженную утром серую кофту.
Пока ищу в ванной зубную щётку, телефон коротко вибрирует. Я возвращаюсь, поднимаю его со стола и вижу новый номер. Ни фотографии в профиле, ни имени — только прикреплённый снимок.
На нём кровать. На кровати тканевая сумка с узлом из синего шнурка, а поверх вещей серая кофта Майи, которую я впервые надела сегодня.
Из коридора доносятся голоса. Сотрудник спрашивает у кого-то, где здесь выключатель, Майя объясняет в трубку, что пропустит занятие. Они стоят в нескольких шагах от меня, но я не сразу могу их позвать.
На снимке виден край стола. У него лежит мой телефон, который я только что взяла в руку.
Под фотографией одна строчка.
«Ты ещё даже не попробовала здесь жить».
Глава 3
Полицейского я всё-таки позвала. Он вошёл, посмотрел на мой экран, потом встал между мной и окном, словно тот, кто прислал фотографию, мог увидеть нас с улицы. В комнате никого не оказалось, но это уже ничего не меняло.
Мы забрали чемодан и вышли. Часть вещей пришлось оставить до отдельного осмотра; перед дверью сотрудник задержал Майю, переписал её данные и велел не приходить сюда без предупреждения. Фотографию я отправила Рут ещё на лестнице.
Теперь я сижу на кухне Майи и смотрю, как в тостере поднимается хлеб. Прошла целая ночь, в которую никто не пытался со мной связаться. Обычные звуки квартиры понемногу перестают требовать объяснения: стук в ванной означает, что сосед поставил шампунь на раковину, а шаги этажом выше принадлежат людям, которым нет до меня дела.
— У тебя сгорел, — говорит Майя.
Она поддевает мой тост вилкой. На столе две тарелки, масло и телефон, лежащий экраном вниз; я сама его перевернула, но всё равно поглядываю на чёрный чехол. Ночью Майя оставляла дверь спальни приоткрытой, и теперь я боюсь разбудить её соседей даже звоном ножа.
— Можно ещё одну ночь? — спрашиваю я.
— Можно. Я уже сказала Бену.
— Я заплачу.
— Лучше купи потом молока. Только обычного: Бен овсяное не признаёт.
Я улыбаюсь и пытаюсь намазать тост. Масло твёрдое, хлеб крошится под ножом, и маленькая неудача вдруг оказывается последней из тех, которые я могу вынести. Кладу нож и отворачиваюсь.
Майя не трогает меня. Отодвигает тарелку, ждёт, пока я снова смогу смотреть ей в лицо. Хочется объяснить, что дело не в завтраке и даже не только в фотографии.
— У меня пропала сестра, — говорю я. — Шесть лет назад.
Майя медленно опускает чашку.
— Ты ничего не говорила.
— Мы думали, она уехала. Потом стали думать, что просто не хочет общаться. Сообщения приходили ещё какое-то время. Мама могла целый вечер просидеть у телефона, потому что увидела, что Софи была в сети.
Имя, произнесённое вслух, меняет воздух над столом. Я не рассказывала об этом новым знакомым уже несколько лет; всегда казалось, что за одной фразой немедленно потребуют всю историю. Майя только спрашивает, искали ли её.
— Да. Но она была взрослой, а сообщения... Мы сами за них держались. Если человек пишет, значит, с ним всё нормально. Нам хотелось так думать.
— Поэтому ты не можешь оставить Эмили в покое?
— Наверное. Мне не нравится, что я отвечаю ей, а она будто не слышит.
Майя молча кивает. Потом говорит, что я могу оставаться здесь до конца недели, но диван не станет постоянным решением. Ей нужно ходить на занятия и работать, она не сможет всё время быть рядом, и обещать обратное было бы нечестно.
— Я понимаю.
— Ты только не делай вид, что справляешься, чтобы мне было удобнее. Вчера сказала бы про снимок через час — я бы тебе голову оторвала.
— Там и минуты не прошло.
