Таблетки изменили

Алерия-Элиза Вейсс

Таблетки изменили

* * *

Чашка на столе

Тронута. Разбитая,

Как я. И осень.

Таблетки изменили меня.

Не сразу, конечно. Никакого утра, в которое я открыла глаза и обнаружила вместо себя кого-то другого, не было. Я по-прежнему просыпалась на правой стороне кровати, потому что слева от стены тянуло холодом; по-прежнему не любила варёный лук, забывала заряжать телефон со слабой батареей и читала последние страницы книг раньше первых.

Просто однажды я поняла, что уже три недели не плакала.

Это должно было обрадовать. Я села на край ванны, держа зубную щётку во рту, и стала считать дни по календарю, будто проверяла задержку. Двадцать два.

До этого я плакала чуть ли не ежедневно. Иногда была причина, иногда причина находилась уже позже, потому что мозгу неприятно признавать: ты рыдаешь сорок минут из-за того, что тарелка в раковине стоит вверх дном.

Я умела придумывать объяснения: устала, не выспалась, осень, учёба, мама сказала что-то не тем тоном, близкие когда-то умрут, пёс тоже стареет. Последнее особенно сильно работало ночью.

Теперь — ничего.

Я встала, выплюнула пену, посмотрела на себя в зеркало и сказала:

— Ну, поздравляю.

Отражение не выглядело поздравленным.

Врач говорила, что нужно время, говорила про дозировку, наблюдение, сон, просила записывать изменения. Ради этого я раскошелилась на тетрадь в клетку и стала вести некий дневник:

«12 февраля. Встала в 11:40. Тяжело.»

«13 февраля. Встала в 12:10. Очень тяжело.»

«14 февраля. Не помню.»

«15 февраля. Душ.»

Слово «душ» я подчеркнула дважды. В тот день это действительно было событием.

Есть состояния, которые невозможно объяснить человеку, вставшему утром, потому что прозвенел будильник. Он думает, что между «лежать» и «встать» существует одно движение: сесть, поставить ноги на пол, подняться.

На самом деле между ними иногда лежит километров пятьдесят заболоченной местности. Там мины, пограничники, дохлые лошади и платный мост. А тебе говорят:

— Просто сходи умойся. Полегчает.

Спасибо, прекрасный совет! Осталось дойти до ванной.

Самое мерзкое в моих провалах было даже не то, что мне плохо — к плохому привыкаешь. Страшнее становилось, когда я переставала помнить, зачем раньше мне бывало хорошо.

На столе стояли фотографии. Я на море. Я с первой медалью на шее. Я в голубом платье стою на выпускном и улыбаюсь.

Я знала: это я, доказательства имелись. Но девочка на фотографиях казалась дальней родственницей, умершей до моего рождения.