Хроники Карантина: Александрийский протокол

Из пролома тянуло холодом и пахло водой.

— Это я сделал, — сказал Максим. — В прошлом году. Ну, не я. Тут уже трещина была. Я только расширил.

— Это законно?

— Нет.

Софья кивнула. Без удивления. Опустилась на колени перед проломом. Посмотрела в темноту.

— Там вода, — сказала она.

— По колено. Может, по пояс — дожди были.

— Холодная?

— Плюс пять.

Софья вздохнула. Посмотрела на свои джинсы, уже мокрые и грязные после подземелья под колокольней. На Жорину куртку вокруг пояса.

— Знаете, — сказала она, — вчера утром я сидела в Институте востоковедения на подоконнике и думала, что хуже этот день уже не станет.

И полезла в пролом.

* * *

Хапиловка текла в темноте, как текла двести лет назад, когда была речкой с ивами по берегам, с мостками, с бабами, полоскавшими бельё, с мальчишками, ловившими пескарей. Теперь у неё не было берегов. Был кирпичный свод — овальный, высокий, в рост человека, местами осыпавшийся, местами заросший белыми натёками и бурыми полосами ржавчины. Был лоток, в котором стояла вода — чёрная, холодная, быстрая. И был звук. Тот особенный звук подземной реки, который Максим любил больше всех звуков на свете: эхо, журчание, капель, гулкое, многоголосое, как будто где-то впереди, в темноте, разговаривали тихими голосами сотни людей.

Вода была по колено. Потом — до середины бедра. Холод вгрызался в ноги, как зубы.

Софья шла за ним. Он слышал, как она дышит — часто, сквозь зубы. Она не жаловалась. Она считала шаги. Шёпотом. Он перестал слушать числа и слушал только её голос.

Через триста шагов он остановился.

— Что? — шепнула Софья.

— Тихо.

Они стояли в воде. Слушали.

Река журчала. Капало со свода. Где-то далеко, наверху, глухо прогрохотал поезд метро — здесь, под Семёновской, линия шла совсем близко.

И сзади — плеск.

Не речной. Ритмичный. Шаги в воде.

Далеко. Метров двести. Может, триста. Но — шаги.

Максим обернулся. Посмотрел назад, в темноту, — туда, откуда они пришли. Далеко-далеко, у самого поворота, по своду скользнул бледный отсвет. Фонарь.

— Они нашли пролом, — шепнул он.

— Как?

— Не знаю. Может, следы на бетоне. Может, у них тепловизор. — Он выключил фонарь на каске. Темнота стала абсолютной. Чёрной, плотной, как вода. — Возьми меня за рюкзак. Не отпускай. Не говори.

— Ты же ничего не видишь.

— Мне не надо видеть. Я здесь был.

Он пошёл. В полной темноте. Ведя рукой по своду — по левой стене. Считая шаги про себя. Он помнил: через сорок шагов от места, где проходит линия метро, — справа будет приток. Боковая труба, поменьше. Бывший ручей, который когда-то впадал в Хапиловку, а теперь стал ливнёвкой. Узкая, в метр высотой. Оттуда можно выйти в старый коллектор под Измайловским валом. А дальше — к Яузе. Те, кто идут сзади, этого не знают. Те, кто идут сзади, идут по главной трубе. По течению. Вниз. Как все.

Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок.

Он провёл рукой по правой стене. Кирпич. Кирпич. Кирпич…

Пустота.

Проём. Узкий, круглый, на уровне пояса. Из него текла вода — тонкой струйкой, в главную трубу.

— Сюда, — шепнул он. — Пригнись. Сильно пригнись.

Они нырнули в проём.

Труба была узкой — метр, не больше. Идти можно было только согнувшись пополам, на полусогнутых ногах, касаясь свода спиной. Вода — по щиколотку. Холодная. Максим считал шаги. Двадцать. Тридцать. Сорок.

Остановился. Прижался к стене. Софья прижалась к нему.

Ждали.

Сзади, в главной трубе, по которой они только что шли, — шаги. Ближе. Громче. Плеск, плеск, плеск. И свет — бледный отсвет фонаря на воде, у входа в их трубу. Он пробежал по воде — и ушёл. Дальше. Вниз, по течению.

Шаги удалились.

Голоса. Приглушённые, злые. Один — молодой:

— Куда, на хрен, они делись?

Другой — низкий, хриплый, тяжёлый:

— Вперёд. Труба одна. Деться им некуда. На выходе возьмём.

Шаги. Всё дальше. Всё тише.

Тишина.

Максим не двигался. Он считал. Шестьдесят секунд. Сто двадцать. Сто восемьдесят.

Софья дрожала. Он чувствовал это всем телом — её плечо прижималось к его плечу, и её трясло. От холода. От страха. От всего сразу.

Он осторожно, медленно обнял её одной рукой. Прижал к себе.

Она не отстранилась.

Они стояли так в темноте, согнувшись пополам, в узкой трубе бывшего безымянного ручья, по щиколотку в ледяной воде, — может быть, минуту. Может быть, пять. Он не считал. Первый раз за двое суток он не считал.

— Жора, — сказала Софья тихо. Ему в плечо.

— Знаю.

— Что с ним?

— Не знаю.

Она помолчала.

— Он хороший.

— Он лучший, — сказал Максим. — Он двадцать лет стоит на верёвке.

Он включил фонарь. Жёлтый свет ударил в кирпичный свод, в чёрную воду, в её лицо — мокрое, грязное, бледное, с глиной на щеке. Она зажмурилась.

— Пойдём, — сказал он. — Через полкилометра будет выход.

* * *

Георгий Ильич Бочаров лежал на полу собственной прихожей, лицом вниз, и смотрел на ботинок.

Ботинок был чёрный, армейский, на толстой рифлёной подошве. Он стоял в двадцати сантиметрах от его лица. Подошва была в снегу и в грязи. Снег таял. С подошвы на линолеум натекла маленькая грязная лужица.

Жора смотрел на неё и думал о том, что, если он сейчас умрёт, последнее, что он увидит в жизни, — это грязная лужа на собственном полу. И что он так и не помыл полы в прихожей, хотя мама просила ещё в сентябре.

Дверь — стальную, три миллиметра, производства Беларуси — они не вынесли. Они её срезали. Болгаркой. За четыре минуты. Он слышал визг диска, видел, как сквозь металл у замка лезут искры. Он успел позвонить в полицию. Он сказал адрес. Он даже успел сказать «грабят». А потом дверь упала внутрь, и седой человек вошёл в квартиру, не сказав ни слова, и ударил его.

Жора не помнил, сколько раз. Он помнил только, что седой бил молча и спокойно, как работал. Как будто разгружал вагон. И что каждый раз, перед тем как ударить, спрашивал одно и то же. Тихо.

«Куда».

Не «куда они пошли». Просто — «куда».

Жора не сказал. Он не знал, куда. То есть знал, примерно. Под землю. Но под Москвой сто пятьдесят рек, тысячи километров коллекторов, и Макс знает их все, а Жора — только те, у которых стоял на верёвке. И если бы даже знал…

Он бы не сказал. Он это про себя понял где-то после пятого удара. Удивился. Он никогда не думал, что он такой.

Сейчас седой стоял над ним. Это был его ботинок, в двадцати сантиметрах от лица. Седой говорил по телефону. Жора слышал голос — низкий, хриплый:

«…Ушли в коллектор. Мои за ними. Внизу, у реки, Санёк с машиной. Возьмём. А этот… Этот ничего не знает. Или молчит. Сейчас ещё раз спрошу».

Ботинок сдвинулся.

Жора закрыл глаза.

И услышал другой голос. Спокойный. Негромкий. Совершенно бесцветный.

— Гусев.

Ботинок замер.

— Положи телефон.

Тишина. Долгая. Жора открыл глаза. Скосил их вверх — насколько мог.

В дверном проёме, на месте срезанной двери, стоял человек. Обычный. Средний рост. Тёмная куртка. Серое лицо, которое забываешь через минуту. И глаза — светлые, почти бесцветные, как вода в стакане.

— Положи телефон, Гусев, — повторил человек. — И отзови своих из коллектора. Это приказ Штерна.

— Да пошёл он, твой Штерн. — Голос седого стал ещё ниже. — Он Ковальку в колодец спустил. Своими руками. «Пусть идут, пусть спускаются». Спустились, твою… Двадцать лет, понял? Двадцать лет с ним. Из Грозного вместе выходили. А теперь он там, на дне, и его даже не достанут.

— Я понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь. Ты вообще ничего не понимаешь. Ты не человек, ты…

— Гусев.

Тихий не повысил голос. Он даже не пошевелился. Он просто сказал имя — и Жора увидел, как ботинок седого медленно, очень медленно отступил назад. На шаг.

— Если с листами что-то случится, — сказал Тихий, — если ты их достанешь в коллекторе и в драке хоть один погнёшь, утопишь, потеряешь, — Штерн сделает с тобой то, что сделали с Ковальчуком. Только медленнее. И с твоими. С Ленкой. С мальчиком. Ты же знаешь Штерна. Ты же знаешь, как он вежливо разговаривает.

Тишина.

Седой стоял. Дышал тяжело, со свистом.

Потом поднял телефон к уху.

— Санёк, — сказал он хрипло. — Отбой. Отходите. Все. Да. Я сказал — все.

Он опустил телефон. Посмотрел на Жору. Сверху вниз. С такой ненавистью, что Жоре захотелось снова закрыть глаза.

Но Тихий уже был рядом. Он присел на корточки возле Жоры. Посмотрел ему в лицо. Внимательно, без выражения. Как смотрят на сломанный механизм.

— Георгий Ильич, — сказал он. — Вы меня слышите?

Жора хотел ответить. Не получилось. Изо рта шло что-то тёплое и солёное.

— Скорая будет через семь минут, — сказал Тихий. — Я вызвал. Полиция — через девять. Мы уйдём через две. Вы скажете им, что вас ограбили. Двое. Лица не разглядели. Это будет правильно. Для вас. Для вашей мамы. Она ведь живёт на Щёлковской, да? Квартира сорок семь.

Жора смотрел на него.

— Вот и хорошо, — сказал Тихий. Встал. — Выздоравливайте.

Он перешагнул через Жору, как перешагивают через лужу, и вышел. Седой — за ним. Тяжёлые шаги на лестнице. Хлопнула дверь подъезда. Мотор.

Тишина.

Жора лежал на полу и смотрел на грязную лужицу от ботинка. Она медленно растекалась по линолеуму.

Потом он услышал сирену. Далеко. Потом ближе.

Он закрыл глаза.

* * *

Выход из старого коллектора под Измайловским валом был там, где Максим его помнил: решётка в бетонной стенке, над самой водой Яузы, под гранитной набережной, в двухстах метрах ниже Электрозаводского моста. Решётка была подпилена давно — не им, кем-то до него, — и держалась на одном пруте. Максим отогнул её. Выглянул.

Темнело. Ноябрь — в пять уже сумерки. На той стороне Яузы горели огни завода. Над водой стоял туман. Ни души на набережной. Ни одной машины.

Ни чёрного внедорожника.

Он вылез. Подал руку Софье. Она вылезла — грязная, мокрая по пояс, дрожащая, в Жориной куртке, которую она снова натянула на себя у выхода, — и встала рядом с ним на узкий бетонный уступ над водой.

Яуза текла мимо. Чёрная, медленная, в масляных пятнах фонарей.

— Где мы? — спросила Софья. Зубы у неё стучали.

— Электрозаводская.

— А куда мы идём?

Максим посмотрел на ту сторону реки. На тёмные корпуса старого завода — красный кирпич, высокие окна, заколоченные досками, трубы. Московский электроламповый. Закрыт пятнадцать лет назад. Половину корпусов снесли под жилой комплекс, вторую половину не успели — кончились деньги у застройщика.

А под заводом — то, о чём не знали ни застройщики, ни городские власти, ни, кажется, сам завод.

— На базу, — сказал Максим.

— На какую базу?

— Бомбоубежище. Пятидесятых годов. Под третьим корпусом. Мы его с Жорой нашли шесть лет назад. Сухое. С генератором. С нарами. Там есть одеяла. Чайник. Газовая плитка. Мы туда ходили, когда хотелось… — Он помолчал. — Когда хотелось, чтобы никто не нашёл.

Софья смотрела на тёмные корпуса.

— Про него знает Жора, — сказала она тихо.

— Да.

— А если они…

— Жора не скажет.

Он сказал это так, что Софья больше ничего не спросила.

* * *

Убежище было сухим, как он и обещал. Бетонные стены, выкрашенные до половины зелёной краской. Тяжёлая гермодверь с колесом-штурвалом. Нары в два яруса. Плакаты гражданской обороны на стенах — выцветшие, с людьми в противогазах. Стол. Три табурета. Генератор в отдельной комнате, который Максим завёл с третьей попытки, и лампочки под потолком — жёлтые, тусклые, мигающие.

Он нашёл одеяла. Сухие свитера — свои и Жорины. Газовую плитку. Чайник. Банку растворимого кофе. Пачку печенья, просроченного на полгода.

Софья переоделась за нарами. Вышла — в его свитере, который был ей до колен, в Жориных шерстяных носках, в одеяле поверх всего. С мокрыми волосами, забранными назад. Села на нару, поджав ноги.

Максим протянул ей кружку. Кофе. Горячий.

Она взяла обеими руками.

— Спасибо, — сказала она.

— Пожалуйста.

Он сел напротив. На табурет. Рюкзак стоял у его ног. Он так и не выпустил его из виду ни на секунду за весь день.

Они пили кофе. Молча. Генератор гудел за стеной.

— Максим, — сказала Софья.

— Да.

— Я на «ты» перешла. Там, в трубе. Ты заметил?

— Заметил.

— Это ничего?

Он посмотрел на неё. На свой свитер на ней. На мокрые волосы. На кружку в её руках — пальцы с обломанными ногтями, в царапинах, в глине.

— Это хорошо, — сказал он.

Она чуть улыбнулась. Отвернулась. Посмотрела на плакат с человеком в противогазе.

И тут у Максима в кармане завибрировал телефон.

Он вздрогнул. Достал. Телефон был мокрый, но живой — он всегда покупал защищённые, для работы под землёй.

Сообщение. Номер незнакомый. Без текста. Только фотография.

Больничная палата. Койка. На койке — Жора. Огромный, рыжий, с перебинтованной головой, с синим, распухшим лицом, с капельницей в руке. Глаза закрыты. Но грудь поднимается. Он дышал.

А под фотографией — одна строчка.

«Он жив. Скорую вызвал я. Нам нужно поговорить, Максим Андреевич. Т.»

Максим смотрел на экран.

Он вспомнил голос. Бесцветный, вежливый. «Я предлагал ему вызвать скорую. Он отказался».

Софья наклонилась вперёд. Посмотрела на экран через его руку. Он почувствовал, как она замерла.

— Это он, — сказала она. — Тот, на лестнице.

— Да.

Телефон в его руке снова завибрировал. Второе сообщение. Тот же номер.

«Не выключайте телефон. Мы и так знаем, где вы. Бомбоубежище под третьим корпусом МЭЛЗа. Гермодверь не поможет. Но к вам никто не придёт. Пока. Читайте. Мы подождём».

Генератор гудел за стеной.

Лампочка под потолком мигнула — раз, другой — и загорелась снова.

Глава 6. Зелёная земля

Запись Либереи. Лист второй. Великое озеро, около 3500 года до н. э.

«Мы дали им дождь, о котором они молились. Они спросили, можно ли сделать так, чтобы дождь не шёл над соседом».

Документ из Либереи. Запись Атлантиды. Лист второй, поля.

Лёва, дальше будет не про нас. Дальше будет то, что было на втором листе. Мама переводила его всю ночь, в бомбоубежище под старым заводом, при жёлтой лампочке, которая мигала каждые несколько минут, — и я записывал за ней в Жорин ноутбук. Там сухо: имена, числа, «дали», «взяли», «итог». Как протокол. Я перескажу так, как увидел это тогда, когда она читала. Иначе ты не поймёшь. Иначе я сам не понимаю.

* * *

Озеро было таким большим, что с одного берега не было видно другого.

Ана-Тиу знала это с детства. Знала так же твёрдо, как знала, что солнце встаёт над тростником, а садится за горами, что у быков бывают рога в форме лиры, а у коз — в форме серпа, и что, если идти вдоль воды на восход сорок дней, вода не кончится. Её бабка говорила, что озеро — это глаз неба. Небо смотрит в него и видит себя. А когда небо сердится, глаз мутнеет, и тогда надо петь.

Ана-Тиу умела петь.

Ей было двадцать шесть зим, и девять из них она была Голосом Дождя. Так называли ту, кто поднимается на Красную скалу в начале сухой луны, встаёт на плоский камень над водой — там, где на скале нарисованы охрой люди с круглыми головами и быки с белыми пятнами, — и поёт небу. Долго. День. Ночь. Ещё день. Пока небо не услышит.

Небо слышало почти всегда.

Почти.

В тот год, когда пришли Люди Моря, оно не услышало.

* * *

Сухая луна тянулась и тянулась. Трава у озера стала жёлтой, потом серой. Вода отступила от берега на сто шагов, потом на двести, обнажив белую потрескавшуюся глину, на которой лежали, разинув рты, мёртвые рыбы. Быки ревели по ночам. Козы ели кору. Старики говорили, что так было при их дедах — один раз, — и тогда умерла половина деревни.

Ана-Тиу пела семь дней.

На восьмой день она упала на Красной скале, и её принесли вниз на руках, и мать плакала над ней, а царь Мерсу стоял в дверях хижины, большой, в шкуре леопарда, с ожерельем из клыков на груди, и смотрел на неё так, как смотрят на копьё, которое сломалось в бою.

— Небо не слышит, — сказал он.

— Небо слышит, — прошептала Ана-Тиу. — Небо отвечает «нет».

Мерсу ничего не сказал. Повернулся и вышел.

А на следующее утро с запада, по озеру, пришли лодки.

* * *

Их было три. Не лодки — Ана-Тиу не знала другого слова. Длинные, узкие, серебристые, как рыбье брюхо, без вёсел, без парусов. Они шли по воде сами. Тихо. Ровно. Против ветра. Они не качались на волнах — волны расступались перед ними, как трава перед змеёй.

Вся деревня вышла на берег. Дети. Старики. Женщины с младенцами. Воины с копьями — триста копий, всё, что было у царя Мерсу. Ана-Тиу стояла среди них, ещё слабая, держась за плечо матери.

Лодки остановились в двадцати шагах от берега. Над водой.

Не на воде. Над водой. На высоте ладони. Ана-Тиу видела, как под ними блестит озеро — и между лодкой и водой был воздух.

Люди в деревне закричали. Кто-то упал на колени. Кто-то побежал. Воины подняли копья.

Из средней лодки вышли трое.

Высокие — выше любого человека в деревне на голову. Худые. В одеждах, которые казались то белыми, то голубыми, то серыми, — цвет менялся, как цвет воды под облаками. Головы — без волос. Кожа — светлая, светлее, чем у кого-либо, кого Ана-Тиу видела в жизни. А глаза…

Ана-Тиу потом пыталась рассказать о глазах. Себе. Матери. Никто не понимал. Они были как озеро. Как само озеро — большое, глубокое, спокойное, в котором небо видит себя.

Один из троих поднял руку. Ладонью вперёд.

И Ана-Тиу услышала голос.

Не ушами. Внутри. Где-то за глазами, в том месте, откуда она пела небу. Голос был спокойный, медленный, без мужского и без женского — как будто говорило само озеро.

Мы пришли с моря. Мы видим, что вы умираете от жажды. Мы можем помочь.

Вокруг неё люди падали на колени. Все. Даже воины. Даже старики. Даже царь Мерсу — она видела, как его огромная фигура в шкуре леопарда медленно опустилась на одно колено на потрескавшейся глине.

Ана-Тиу не упала.

Она стояла и смотрела в озёрные глаза человека из лодки. И он смотрел на неё.

Ты, — сказал голос. — Ты — та, что поёт.

— Да, — сказала она вслух.

Ты пела семь дней. Мы слышали. С моря. — Пауза. — Небо не отвечало тебе не потому, что оно тебя не слышало. Над вашей землёй сломалось течение воздуха. Далеко отсюда, за горами. Тучи идут мимо. Песней этого не исправить.

— А чем исправить?