Не заставляй меня хотеть

— Так что? — спросила я тише, чувствуя, как ноги становятся ватными.

— Если хочешь, чтобы я помог, — его голос упал до интимного шепота, от которого по коже пробежал холодок, — проси как следует. И делай всё, что я скажу.

— Что это значит?

— Узнаешь, если перестанешь играть в праведницу.

Я должна его просить? Унижаться перед человеком, который считает таких, как я, грязью? В его глазах читалось обещание чего-то нехорошего, от чего хотелось тереть кожу щеткой до крови. Но хуже всего было то, что часть меня — та, постыдная часть — замерла в ожидании.

— Я не буду, — выдохнула я, отступая на полшага, потому что дальше отступать было некуда. — Я лучше умру.

Он улыбнулся, обнажив идеально белые зубы. Впервые разглядела шрам вблизи: белая нитка, рассекающая бровь, на конце чуть толще. След от ножа или драки? Это делало его еще более пугающим.

— Как знаешь, — выдохнул он мне прямо в лицо. — Только учти, правда в этом мире стоит дорого. А ты... ты пока не потянешь.

…Шея опять горит, словно всё это происходит прямо сейчас. Я резко выпадаю из воспоминания, жадно глотая воздух. Даша что-то мычит во сне и подтягивает одеяло. Я дрожащими пальцами застёгиваю кофту до самого подбородка, хотя в комнате тепло. Руки трясутся.

Рядом с четвёртым пунктом рисую вопросительный знак. Большой, на две клетки. Нет уж. Сначала дождусь ответа фотографа. Я не пойду к Ардашеву снова. Никогда не пойду.

В 07:52 приходит ответ: «Исходники принадлежат фонду. Обращайтесь к координатору. С уважением, И. Ткач».

К Ларисе Евгеньевне, которая всё понимает.

Второе письмо я пишу так, как пишут иски: сразу по пунктам.

«1. На празднике фонда первого сентября испортили портрет. Обвиняют меня. Комиссия — девятого.

2. Против меня слова одной студентки. За меня — слова соседки, а соседка — заинтересованное лицо.

3. В ваших файлах есть время съёмки. Ваши снимки — единственный незаинтересованный свидетель.

4. Пожалуйста, вы должны мне помочь, иначе меня отчислят.

У. Мезенцева, Ю-11».

Отправляю в 08:06.

Ответ приходит в 09:06.

«Простите».

Даша стоит у меня за спиной с зубной щёткой во рту. Я и не заметила, когда она встала.

— Фто это? — Она вынимает щётку. — Фотограф? Он согласен?!

— Кажется, нет.

Но почему? Кому я могла перейти дорогу? Неужели кто-то всерьез решил меня подставить?

Матвей

Телефон лежит экраном вниз на краю стола. С обеда в почте висит письмо от Вадима, помощника отца: «Матвей Геннадьевич, Геннадий Павлович просит Вас присутствовать на заседании дисциплинарной комиссии девятого сентября в качестве наблюдателя. Материалы во вложении».

Отец пишет мне через Вадима. Вадим пишет мне «Вы» с большой буквы. Вложение я не открываю.

Телефон жужжит. Марк.

Алиса пишет. Без смайликов, с точкой после каждого слова:

«Завтра. 23:00. Эллинг. Чёрное.»

Алиса и в девятом классе писала так, будто каждую точку заверяет нотариус.

Дома тихо. Я сижу на подоконнике с ноутбуком и от скуки открываю письмо Вадима.

Три файла.

Анкета. Мезенцева Ульяна Викторовна. Дата рождения. Место рождения. Мать: Мезенцева Н., медсестра. Отец: прочерк.

Прочерк. В моей анкете он стоял бы в другой графе.

Второй файл — объяснительная на бланке фонда, с гербом. «Со слов студентки К. Шереметьевой: студентка Мезенцева У. В., находясь в непосредственной близости от портрета, облила полотно красным вином из своего бокала».

У Мезенцевой был стакан сока. И стояла она совершенно в другом месте.

А портрет облила Карина. Причём, специально.

Вадиму хватило бы от меня одной строки. Отцу — одного слова. Того слова, что она просила у меня не так давно.

Но она сказала, что лучше умрёт, чем согласится на мои условия. Я уважаю чужой выбор.

Листаю дальше.

Третий файл — эссе. «Закон, который не защищает». Грантницы всегда пишут то, что хочет услышать фонд: трудное детство, большая мечта, спасибо за шанс.

Но у Мезенцевой какое-то исследование.

«Он может стоять под вашим окном хоть каждую ночь — закон назовёт это прогулкой. Он может знать ваше расписание лучше вас — закон назовёт это вниманием. Он может ждать вас у подъезда год. Закон подождёт вместе с ним».

Дальше статистика, ссылки, какие-то истории без имён. Пять страниц я пролистываю по диагонали. Читаю последнюю строку:

«Пока тот, кто ходит за вами, молчит, закон молчит вместе с ним».

Пафосно. Я закрываю ноутбук.

До жребия двадцать три часа.

Глава 5. Круг света

За час до жребия…

Матвей

5 сентября, 22:00

Чёрная рубашка висит в шкафу отдельно от остальных.

Застёгиваю её до горла. Сверху накидываю плащ с капюшоном.

К одиннадцати в эллинге собираются двенадцать человек. Все в чёрном, и все делают вид, что это смешно. Верхний свет пока горит. Вдоль стола выстроились свечи — их зажгут позже.

— Тень пришёл, — сообщает от камина Ника.

Причёска у неё гладкая, как у Алисы. Ника вообще всё делает как Алиса, только чуть позже.

Алиса стоит во главе стола рядом с Арбитром. Платье под горло, на запястье висит бархатный мешочек. Она кивает мне и задерживает взгляд. Я снова делаю вид, что не замечаю.

Арсений Бельский сидит прямо на столе и болтает ногой.

— А вот и спонсор. — Он салютует мне бутылкой. — Тень, тебе же не жалко папиных грантниц?

Жалость за этим столом обходится дороже любого проигрыша.

— Мне всё равно, — говорю я.

Арсений ухмыляется. Глеб Сомов что-то быстро вбивает в телефон. Ставки.

Лёва сидит у окна и крутит в пальцах незажжённую свечу.

— Я не хочу, — говорит он тёмному стеклу.

— Время жребия пришло, Гарин, — отвечает Арсений. — Раньше надо было хотеть или не хотеть.

Лёва кладёт свечу на подоконник и замолкает.

Мы встаём вокруг стола.

Алиса читает правила. Лист пожелтел на сгибах: его писали задолго до нас.

— Каждый игрок тянет из мешка бумажку. На ней имя девушки и сезон. Вытянул — молчи. Вслух сегодня назовём только осень: её сезон начинается прямо сейчас. Остальные имена будут знать только Арбитр и я.

Она обводит взглядом стол.

— Объясню для новеньких. Бывает, что у игрока просыпается совесть. Он доиграет свой сезон, пожалеет девочку и побежит предупреждать других. Поэтому он и не должен знать, кого предупреждать.

— Так ведь всё равно догадаются, — говорит Ника. — В этот раз уж точно.

— Верно. Но вслух говорить нельзя. — Алиса даже не поворачивает к ней головы. — Кто решит спасать чужих жертв, пусть сначала подумает, что будет с ним. И что потом будет с ней.

Арбитр — Глеб. Он ведёт игру и решает, засчитать победу или нет. Алиса — его помощница: читает правила, записывает условия и хранит всё, что игроки приносят Кругу.

— Игрок собирает доказательства: снимки, записи, переписку, — продолжает Алиса. — Всё сдаётся мне и остаётся в Круге. Это залог. Кто расскажет об игре чужим, увидит свой залог в общем чате.

Проще говоря, у каждого из нас есть что-то, что Круг может однажды показать всем. Поэтому молчат все.

— Жертва должна сдаться сама. — Алиса улыбается. — Сила, угрозы, алкоголь, приказы — сразу вылет.

Самое изящное правило Круга. Девушку ведут так, чтобы ей казалось, будто есть свобода выбора.

— Сезон остановить нельзя. Кто выйдет из игры, тот проиграл. Задание доделает другой.

Это правило я понимаю лучше остальных. Его придумали для тех, кто захочет сыграть в героя. Пожалел девушку, ушёл — она всё равно остаётся в игре. Просто теперь она достанется кому-то другому. И даже ты не узнаешь кому именно, пока не закончится игра.

— Кто выиграет свой сезон, получит приз.

Какой, не говорят даже за этим столом.

23:40

Ника обходит стол со спичками. Алиса гасит верхний свет.

Огонь бьёт снизу, глазницы проваливаются в черноту.

С этой минуты имён нет. Нас двенадцать, и прозвище здесь есть у каждого.

Марк — Лис, Лёва — Штиль. Арсений — Ворон, Алиса — Пепел, Глеб — Арбитр. Карина — Граф. Остальных я путаю до сих пор, хоть мы учились в одной школе. Мне выдумывать не пришлось: Тенью меня звали задолго до этого стола.

Глеб обходит игроков с мешком. Нас четверо, тянем по очереди.

Первым тянет Арсений. Читает и ухмыляется: похоже, ему повезло.

Марк разворачивает свою бумажку, и улыбка на секунду сползает с его лица. Потом он сжимает листок в кулаке и снова скалится, будто ничего не случилось.

Лёва разворачивает свою, бледнеет так, что это видно даже при свечах, и прячет листок в кулак.

Мне достаётся последняя. Выбирать не из чего.

Разворачиваю. «Осень. Ульяна Мезенцева».

Ну ты посмотри! Та самая скучная грантница. Я ведь сам говорил, что закончу с ней до октября.

Так и будет.

Хотя повезло мне так себе. Мне досталась единственная, которая уже сказала мне «нет». Проиграю — и смеяться будут надо мной. Как на дне рождения Вероники. Но об этом лучше не вспоминать.

Алиса придвигает к себе лист и снимает колпачок с перьевой ручки.

Глеб подводит под строкой черту на всю ширину листа.

Набело Алиса переписывает условие на плотную карточку. Каллиграфии её учили с шести лет, вместе с теннисом и французским, и прописные у неё выходят как на старых вывесках. Потом она читает вслух.

ОСЕНЬ Тень — Ульяна Мезенцева

Она сказала: «Лучше умру, чем приму от тебя помощь».

До 23:59 30 ноября она сама придёт к тебе в ту минуту, когда ей будет по-настоящему страшно, и сама попросит защиты. Словами: «помоги», «спаси» или «не оставляй меня».

Засчитывается, если:

1. Она пришла сама. Её не звали и не привели.

2. У неё был кто-то ещё, к кому можно пойти, и она выбрала тебя.

3. Она скажет тебе, что доверяет.

4. Есть доказательство.

Только её собственный выбор.

Стол Круга. Переписала: А. В.

— Приз засекречен до выигрыша, — говорит Алиса.

Арсений перегибается через стол и протягивает руку: теперь они будут делать ставки. Ладонь у него влажная. Я пожимаю её и под столом вытираю пальцы о колено.

Сургуч, прорезь, щелчок замка. Глеб вынимает ключ и кладёт передо мной. Алиса поправляет его, чтобы лежал ровно.

— Хранитель — тот, чей сезон, — говорит она. — Доказательства несёшь мне.

Я убираю ключ во внутренний карман.

Ну что ж, Мезенцева.

Приступим.

Глава 6. Чёрное стекло

Матвей

В двадцать минут первого я дома. Отец в Москве, Кристина давно спит.

Достаю из ящика стола блокнот и записываю.

«05.09. Осень. Объект: У. М.»

Уже шестое. Пишу пятое: эта ночь ещё не закончилась.

Ниже переписываю условие, слово в слово. На одной строке ручка останавливается.

«В ту минуту, когда ей будет по-настоящему страшно».

Чего ей бояться? Самое страшное в её жизни — дисциплинарная комиссия девятого числа, куда наблюдателем от фонда посадят меня. Остальное у неё в порядке: грант, место на юрфаке. Глупо думать, что она станет унижаться из-за комиссии. Это недостаточно сильный страх.

Значит, страх придётся сделать.

Сначала надо понять, из чего его делать.

Открываю ноутбук и письмо Вадима. Вчера я листал эти файлы от скуки. Сегодня читаю вдумчиво.

Вся информация умещается в столбик:

«Находка.

Мать — медсестра. Отец — прочерк.

День рождения четырнадцатого октября.

Получила грант.

Эссе — про тех, кто ходит следом».

На последней строке я усмехаюсь. Ходит следом? Почему она выбрала именно эту тему?

Ниже пишу: «Чего боится —?»

Вопросительный знак выходит крупный, на две строки.

Я трогаю шрам над бровью. Привычка.

Мне было двенадцать, когда мама сбежала от отца в Хельсинки. Пока готовились документы на переезд, она скрывалась где-то в Сестрорецке. Я выследил её, но отцу ничего не сказал. Она жила у кого-то на четвёртом этаже, окнами во двор.

Я ездил туда после школы на электричке с Финляндского вокзала и стоял под этими окнами. Я хотел уехать с ней. Иногда стоял до ночи. Я знал её расписание лучше собственного: в семь загорается кухня, в одиннадцать гаснет спальня, по четвергам она возвращается поздно.

Однажды я залез на крышу гаража, чтобы увидеть кухню целиком. Мама стояла у плиты и смеялась, запрокинув голову. Светловолосый мужчина резал хлеб и что-то ей рассказывал. Дома она так не смеялась. Я, во всяком случае, такого не помнил.

Жесть после дождя была скользкой. Я подался ближе, и нога поехала. Бровь я рассёк о край крыши.

Кровь заливала глаз, а я лежал на асфальте и смотрел вверх. На кухне горел свет.

Мама так и не выглянула.

Тогда я и понял: остаются только те, кому без тебя никак. Маме без меня было хорошо. Я видел это с крыши.

Из травмпункта меня забрал отец. Пока мне накладывали три шва, он говорил по телефону про сваи. В машине он сказал мне одно:

— Она сделала выбор. Не позорься.

И тогда я понял, почему отец при всех его связях до сих пор её не нашёл.

Он и не собирался.

Больше я в Сестрорецк не ездил.

Девять лет мама звонит мне двенадцатого ноября. Девять лет я смотрю, как светится экран, и жду, пока он погаснет.

В шкафу на верхней полке лежит тёмно-серое худи. Я купил его для уличной съёмки: в сумерках серое пропадает из кадра раньше чёрного. Бирка до сих пор на рукаве.

Смотрю на него и понимаю, как буду её пугать.

Ходил за мамой. Теперь буду ходить за ней.

Декорации. Только декорации. Я всё время буду рядом. Театр, где страх настоящий, а опасность — нет.

Под вопросительным знаком пишу план. Две роли.

«Тень — пугает. Ардашев — спасает».

Последней пишу самую трудную строку: «Ардашев должен перестать быть врагом». Подчёркиваю дважды и не верю ни одной букве. Она меня бесит. Её «лучше умру». Подбородок, который она задирает, когда у неё дрожат руки. И то как она теребит ремешок часов.

Сейчас я для неё враг. Сын фонда, который всё видел, промолчал, а потом назначил цену. Это я исправлю.

Илья Ткач снимает все отцовские приёмы, его номер у меня со школы. Можно через Вадима, но тогда к утру об этом узнает отец.

Пишу сам:

«Илья, добрый вечер. Это Матвей Ардашев. Исходники с праздника первого сентября у вас? Нужны все кадры, со временем съёмки».

Ответ приходит через три минуты:

«Добрый вечер, Матвей Геннадьевич. Всё у меня. Лариса Евгеньевна просила пока никому не передавать. Мне уже писала одна студентка, Мезенцева, я ей отказал. Вам пришлю утром».

По отчеству. Все, кто работает на отца, переходят со мной на отчество с первой строки.

Мезенцева дошла до Ткача раньше меня. Одна, в чужом городе, без единого знакомого номера в телефоне. Пока я решал, стоит ли вообще шевелиться, она уже искала время на снимках.

Ей отказали. Это хорошо. Значит, для меня всё будет просто.

Под планом дописываю: «Ход 1. Портрет».

Без четверти час я понимаю, что не усну.

Натягиваю худи. Просто посмотреть на место. Любую съёмку начинают без камеры: где свет, где тень, где выход.

Улица пуста. Мост. Сосны. От ворот кампуса к Флигелю ведёт аллея без единого фонаря. Фонарь один, во дворе, и света от него ровно на круг асфальта.

На втором этаже горит окно. В шесть минут первого оно погасло. Теперь горит снова.

Я останавливаюсь у последней сосны, там, где заканчивается свет. Ещё шаг — и я в круге.

Дальше нельзя. Меня увидят.

В окне появляется силуэт. Худые плечи, коса через плечо. Она смотрит во двор. На пустой круг под фонарём. На меня.

Я не двигаюсь.

Она стоит долго.

Я ловлю себя на полушаге к свету. Старая привычка: выйти на середину двора и задрать голову, чтобы из окна было видно. Вот он я. Посмотри.

Убираю ногу обратно в темноту.

Не тот случай.

Она меня не видит. Из освещённой комнаты двор становится чёрным стеклом, и в нём только ты сам и лампа за спиной. Это я проверил ещё в двенадцать лет, когда вернулся из Сестрорецка. Включил у себя свет и встал к окну. В отражении — мальчик с пластырем над бровью и больше ничего.

Тогда мне было обидно.

Теперь удобно.

Ульяна

6 сентября, 00:40

Свет я выключила в начале первого. С тех пор лежу и смотрю в потолок.

Девятого комиссия. Свидетель — заинтересованное лицо. Фотограф — «простите». Ардашев — «проси как следует».

Шея опять горит. Горит каждый раз, когда вспоминаю этого придурка. Я злюсь на собственную шею. Глупее не придумаешь.

Телефон вибрирует под подушкой. «Мама».

Я сползаю на пол.

— Доча. Не разбудила?

— Нет. Я не сплю.

Мама не спрашивает почему. В трубке ветер, кричат чайки, где-то сигналит машина. Над бухтой сейчас, наверное, туман.

— Как смена?

— Лёгкая, — говорит мама. Голос сиплый, как после двух суток.

— Ты ела?

— Ела. Ты-то как? Пары начались?

— Начались. Соседка хорошая. Из Новокузнецка. Всё отлично.

— А деньги? Фонд перевёл?

— Всё по договору, — говорю я.

Формально это правда. В договоре есть пункт про приостановку гранта.

Так мы и разговариваем: она бережёт меня, я берегу её, и каждая немножко врёт.

Ветер в трубке стихает. Мама зашла под козырёк остановки.

— Доча… — Пауза. — Он приходил.

Пальцы на телефоне немеют. Перекладываю его в другую руку.

— Спрашивал, — говорит мама. — Вежливый такой. С цветами. С белыми. Я сказала — Владивосток.

Мама за двадцать лет не соврала ни одному пациенту. Ради меня теперь постоянно врёт.

Я молчу. Считаю про себя. На семи сбиваюсь и начинаю заново.

— Уль? Ты тут?

— Тут.

— Цветы я в урну у подъезда, — докладывает мама.

— Ладно, — говорю я, а у самой в груди сжимается.

— Вика знает.

— Вика не скажет.

— Хорошо, если так, — соглашается мама.

В трубке шипят двери автобуса.

— Всё, я поехала. Дверь на ночь закрывай.

— Закрываю.

— Поспи.

Гудки.

В темноте я больше не могу. Включаю настольную лампу и отворачиваю её к стене, чтобы не разбудить Дашу. На обоях расплывается жёлтое пятно.

Подхожу к окну.

Двор. Один фонарь. Чёрная аллея к проспекту. Под фонарём на асфальте круг света, ровный, как от циркуля.

В стекле — я: коса через плечо, лампа за спиной. Сквозь своё отражение я вижу только этот круг.

Вежливый. С белыми цветами. При маме он всегда был вежливым.

Четыре — вдох. Семь — держу. Восемь — выдох.

Только бы не нашёл.

Ещё час назад худшим человеком на свете мне казался Ардашев. Сейчас он кажется мне просто мажором.

Проверяю дверь.

Проверяю второй раз.

01:12. Гашу лампу.

Без света стекло снова становится окном. Скамейка, мусорные баки, первые сосны аллеи. Дальше темно. Фонарь. Круг. Под фонарём пусто.

Взгляд ползёт к краю света, туда, где жёлтое тонет в чёрном. У крайней сосны темнота гуще. В ней кто-то стоит. Силуэт чуть светлее ночи. Плечи. Голова. Капюшон.

Дыхание обрывается на вдохе. Сердце колотится в горле, в висках, в кончиках пальцев, и пальцы впиваются в подоконник. По спине стекает холод. В ушах звенит. Бежать! Бежать, не оглядываясь! Или спрятаться под окном? Но тело застыло, и глаза держат серое пятно, боятся моргнуть.

Только не снова!

Секунда. Две.

Моргаю.

У сосны темнота. Ветка качается.

Показалось?

Второй час ночи. Усталые глаза лепят человека из ствола и тени.

Вдох на четыре счёта. Выдох на шесть. Ещё раз. Пальцы отлипают от подоконника по одному.

Показалось.

Здесь меня никто не знает.

Здесь меня никто не найдёт.

Повторяю это шёпотом, пока стекло не запотевает от дыхания.