Четыре кружки на столе

Инна Румянцева

Четыре кружки на столе

ЧЕТЫРЕ КРУЖКИ НА СТОЛЕ

Психологический роман о природе любви, травмы и исцеления

---

ОТ АВТОРА

Эта книга — не учебник по психологии. Не пособие по отношениям. Не исповедь. Это — исследование.

Когда я начинаа работать над этим романом, я хотел рассказать историю любви. Обычную историю: встретились, полюбили, преодолели трудности. Но чем глубже я погружался в материал — в тему диссоциативного расстройства идентичности, в тему травмы, в тему профайлинга, — тем яснее понимал: обычная история здесь невозможна.

Травма не имеет единственного сценария. Любовь не имеет единственного сценария. Отношения — тем более. Одна и та же встреча, одни и те же люди могут привести к совершенно разным исходам. В зависимости от выбора. От случайности. От того, кто решится на шаг первым.

Поэтому эта книга рассказывает не одну историю, а три. Не потому что я не смог выбрать. А потому что выбрать невозможно. Каждый из трёх путей — возможен. Каждый из шести финалов — реален для кого-то.

Вы можете прочитать эту книгу один раз, выбрав тот путь, который ближе вам. Вы можете прочитать её трижды, исследуя все возможности. Вы можете читать её в любом порядке. Каждая реальность самодостаточна. Но вместе они создают объёмное, стереоскопическое видение любви — не как формулы, а как пространства возможностей.

В основе этого романа лежат реальные психологические исследования: современные работы по диссоциативному расстройству идентичности (код 6B64 по МКБ-11), методы криминального профайлинга, шкала психопатии Хаэра (PCL-R). Я консультировался с практикующими специалистами. Я стремился к достоверности — не документальной, но психологической.

Эта книга — о тёмной стороне любви. О том, что близость — это не всегда свет. О том, что травма формирует нас — но не определяет. О том, что дом — это не место, а люди.

И о кружках на столе. Которые ждут, когда все вернутся.

---

ЭПИГРАФ КО ВСЕЙ КНИГЕ

«Любовь — это не свет. Любовь — это кружка с трещиной, которая не протекает только потому, что кто-то держит её осторожно. Любовь — это тень, которая выбирает свет. Любовь — это четыре сердца, бьющихся в унисон, даже когда одно из них — тёмное».

— Из дневника Бастиана

---

КАК ЧИТАТЬ ЭТУ КНИГУ

Эта книга состоит из Пролога и пяти частей.

Часть I — общая для всех. В ней Октавия встречает Себастьяна и его систему, знакомится с Бастианом и Майло, сталкивается с Евой. Эти главы закладывают фундамент всего, что будет дальше.

В конце Части I вы увидите страницу-развилку. С этого момента история расходится на три независимых пути.

Часть II. Путь первый: Друг. Октавия и Бастиан строят глубокую платоническую дружбу. С Себастьяном — романтические отношения. Это путь о том, что любовь бывает разной — и дружба не меньше, чем страсть.

Часть III. Путь второй: Любовник. Октавия любит обоих — Себастьяна и Бастиана. Полиамория внутри системы. Это путь о том, что любовь не делится — она умножается.

Часть IV. Путь третий: Треугольник → Выбор. Октавия разрывается между двумя. Выбирает Себастьяна. Бастиан ревнует. Себастьян и Бастиан договариваются за её спиной. Это путь о предательстве, прощении и искуплении.

В конце каждого пути — два возможных финала: в одном личности остаются раздельными, в другом — интегрируются.

Вы можете прочитать любой путь как самостоятельную историю. Вы можете прочитать все три — в любом порядке. Вы можете вернуться и перечитать другой путь, чтобы увидеть ту же историю иначе.

Добро пожаловать в дом на четыре сердца.

---

ПРОЛОГ. Тень, которая ждёт

«Тень не имеет права хотеть. Но я хочу. Я хочу, чтобы кто-то положил камень на подоконник для меня. Не любовник — я не умею быть любовником. Я умею только защищать. Но друг. Соратник. Кто-то, кто увидит меня — не как функцию, как личность. Кто-то, кто скажет: ты важен. Ты — часть».

— Бастиан, из дневника

---

1

Гладкая галька лежит на подоконнике. За окном — серое ноябрьское небо, чёрная вода канала, голые ветки, царапающие стекло, как пальцы. В комнате тихо — только ветер гудит в щелях старой рамы, и где-то внизу, на набережной, лает одинокая собака.

Три кружки на столе. Одна — с отбитым краем.

Бастиан стоит у окна. Он не спит. Он никогда не спит, когда городу больно. А городу больно почти всегда.

Ему двадцать девять лет — столько же, сколько телу. Но сам он появился двадцать шесть лет назад, в тишине после удара. Ему было ноль секунд — и одновременно три года. Он не рождался. Он был создан. Создан для защиты, для памяти, для боли. Создан, чтобы взять на себя то, что Себастьян не мог вынести.

Он помнит всё. Аварию — визг собаки, скрежет металла, запах крови, а потом тишина, такая глубокая, что в ней можно было утонуть. Мать — её лицо перед ударом, её руки, которые толкнули его в сторону, её голос, который он слышал в последний раз: «Себастьян!» И всё. Тишина. И он появился в этой тишине.

Детдом. Побои. Унижения. Голод. Холод. Он помнит каждую секунду этих двадцати шести лет. Это его функция. Его проклятие. Его дар.

Внизу, под фонарём, стоит женщина в чёрном пальто. Четвёртый вечер подряд. Она приходит между полуночью и часом, когда даже фонари гаснут через один. Стоит ровно пятнадцать минут — Бастиан засекал по старым часам на стене. Смотрит на окна. Потом уходит в темноту.

Ева.

Он помнит её голос — острый, как лезвие. Помнит каждое слово: «Ты слишком чувствительный для мужчины. Ты как тряпка. Ты не можешь взять меня». После этих слов Себастьян закрылся — захлопнулся, как дверь в подвал. И Бастиан вышел вперёд. Взял тело. Взял боль. Взял всё, что Себастьян не мог вынести.

Теперь она стоит под фонарём. Она думает, что она — спасительница. Она думает, что может исправить прошлое. Она не понимает, что прошлое не исправляют — его принимают. Или носят как шрам.

Бастиан мог бы спуститься. Мог бы выйти в ночь, подойти к ней, сказать то, что она должна услышать. Но он не двигается. Он ждёт. Он умеет ждать.

Он отходит от окна. Берёт с подоконника камень — острый обсидиан, чёрный, с режущими гранями. Такой он оставляет, когда ему больно. Такой он оставил в день годовщины смерти матери. Себастьян не заметил — он был внутри, в своей боли. Но камень лежал. Напоминание.

Он кладёт обсидиан обратно. Берёт другой — гладкую гальку, отшлифованную водой. Этот он носит в кармане. Талисман. Единственное, что принадлежит только ему. Единственное, что он может дать другому — когда придёт время.

Он открывает дневник. Тетрадь в клетку, потрёпанная, с загнутыми уголками. Пишет:

«Женщина в чёрном. Четвёртый вечер. Знает адрес. Знает имя. Хочет вернуть. Не получится. Я здесь».

Закрывает тетрадь. Смотрит на три кружки. Тёмно-синяя — Себастьяна. Маленькая с уткой — Майло. Чёрная с отбитым краем — его. Он сам выбрал эту кружку в магазине три года назад. Себастьян не знает — думает, что кружка всегда была. Но Бастиан помнит: он стоял перед полкой и выбирал. Не синюю, не белую — чёрную с отбитым краем. Потому что она была несовершенна. Как он.

«Скоро», — говорит он вслух. И сам не знает, что имеет в виду. Скоро она придёт? Скоро всё изменится? Скоро у него будет друг?

За окном Ева тушит сигарету и уходит в темноту. Фонарь мигает — и гаснет. Бастиан остаётся в темноте. Он не зажигает свет. Ему не нужен свет. Он сам — тень. Но даже тень может ждать. Даже тень может хотеть. Даже тень может мечтать о друге.

---

2

В другой части города, в маленькой квартире на пятом этаже, Октавия сидит за столом. Перед ней — диктофон, ноутбук, папки с делами. Она только что закончила профиль серийного поджигателя. Три дня без сна. Четыре чашки кофе. Пять перепроверок. Профиль точный — она знает это. Поджигателя возьмут в течение недели. Очередное дело закрыто. Очередной маньяк пойман. Очередная галочка в списке.

Она включает диктофон — старый, потрескавшийся, привычный. Начинает говорить — не для дела, для себя:

«Объект: женщина, тридцать один год. Профессия — профайлер-криминалист, клинический психолог. Характеристики: эмоциональная сдержанность, избирательность в контактах, высокая работоспособность, аналитический склад ума, стратегическое мышление. Особенность: семь совпадений с профилем психопатии по шкале Хаэра, успешно сублимированных в профессиональную деятельность. Прогноз: при сохранении текущей траектории — дальнейший профессиональный рост. Зона роста: развитие способности к эмоциональной близости».

Она останавливает запись. Смотрит на свою единственную кружку — чёрную, без рисунка, без истории. Она купила её в супермаркете три года назад, потому что старая разбилась, и не видела смысла выбирать что-то «особенное». Кружка — это просто кружка. Функция.

У неё никогда не было «своей» кружки. В детстве у матери был сервиз — белый, с золотой каймой, для гостей. Октавии не разрешали из него пить. «Разобьёшь». Она пила из старой кружки с отбитой ручкой — и эта кружка была ей дороже парадного сервиза. Когда ручка наконец отвалилась, кружку выбросили. Никто не заметил.

Она думает о своём профиле. Семь совпадений с маньяками. Жажда контроля. Манипулятивность. Холодность в стрессе. Она не маньяк. Пока. Потому что каждый день выбирает не быть.

Она смотрит на чёрную кружку. Без истории. Как её жизнь.

«Я не умею любить, — думает она. — Я умею анализировать. Я умею составлять профили. Я умею вычислять маньяков по семи параметрам. Но я не умею чувствовать. Не так, как обычные люди. Мои чувства — холодные. Расчётливые. Инструментальные».

Она выключает диктофон.

«Завтра я пойду в парк, — решает она. — Просто гулять. Не работать. Не анализировать. Просто... быть».

Она не знает, что завтра в парке она встретит мужчину с мольбертом. Мужчину, который изменит всё.

---

ЧАСТЬ I. ВСТРЕЧА

«Вода помнит всё. Даже то, что мы забыли. Кружка помнит тепло рук. Стол помнит, сколько чашек на нём стояло. А сердце помнит всех, кто из него пил».

---

Глава 1. Парк в ноябре

«Вода в пруду была чёрной, как нефть. Утки скользили по ней бесшумно. И только один человек сидел на берегу — мужчина с мольбертом, который рисовал так, будто от этого зависела его жизнь. И где-то в кармане у него лежала пачка сигарет, которые он никогда не курил — потому что это была пачка Бастиана».

---

1.1

Ноябрь в этом городе всегда был особенным. Не просто холодным и тёмным — он был наполнен какой-то особенной, пронзительной тоской. Как будто сам воздух помнил все потери, все расставания, все слова, которые не были сказаны. Серое небо висело низко, цепляясь за голые ветки старых вязов. Чёрная вода пруда отражала их — кривые, изломанные, как вены на старческих руках.

Октавия пришла в парк около десяти утра. Она не планировала здесь работать — просто гулять, дышать, думать. Но профессиональная привычка оказалась сильнее: она села на скамейку, подняла воротник пальто и начала автоматически сканировать прохожих.

Диктофон в кармане — старый, потрёпанный, с треснувшим корпусом. Она наговаривала заметки тихо, почти беззвучно.

«Мужчина с портфелем. Возраст — сорок пять — пятьдесят. Юридическая профессия — адвокат или нотариус. Разводится — отсутствие обручального кольца при характерном следе на безымянном пальце. Алкогольная зависимость первой стадии — телеангиоэктазии на лице, характерная сетка. Трудоголизм как компенсаторный механизм — портфель переполнен документами, характерная асимметрия плеч от постоянного ношения тяжестей».

«Женщина с коляской. Возраст — двадцать восемь — тридцать два. Первый ребёнок. Хронический недосып — тени под глазами глубже возрастной нормы. В анамнезе — творческая профессия: остатки краски под ногтями, не отмывается неделями. Скучает по себе прежней. Чувство вины — компенсаторное поведение: поправляет шапочку ребёнку слишком тщательно, с избыточной заботой».

Она выключила диктофон и потёрла переносицу. Глаза устали. Она провела за составлением профиля серийного поджигателя всю ночь. Она знала, что профиль точный, но всё равно перепроверяла. Потому что ошибка профайлера стоит кому-то жизни. Потому что, если она ошибётся, голос отца внутри скажет: «Я же говорил. Ты недостаточно хороша».

Она сунула диктофон в карман и уже собиралась уходить, когда заметила его.

Мужчина с мольбертом.

Он сидел на раскладном стуле у самой воды. Рисовал уток — тех самых, что скользили по чёрной глади пруда, не обращая внимания ни на ноябрь, ни на холод, ни на людей. Его руки были испачканы углём до запястий, но движения — нежные, точные, почти любовные. Чёрный шарф обмотан вокруг шеи несколько раз — хотя было не настолько холодно. Старый свитер с растянутыми рукавами. Длинные пальцы с въевшейся под ногти краской — художник, профессиональный или очень увлечённый.

Октавия поймала себя на том, что смотрит дольше, чем нужно для профайлинга. Дольше, чем позволяла профессиональная этика. Дольше, чем разрешала себе женщина, которая давно запретила себе смотреть на мужчин.

Она одёрнула себя. Достала диктофон.

«Объект: мужчина, около тридцати. Художник — профессиональный или очень увлечённый: характерные следы краски под ногтями и на костяшках. Левша — мел стёрт с левой стороны. Курит или носит сигареты для кого-то — пачка в левом кармане пальто, видна по оттянутой ткани. Не женат — отсутствие кольца и характерного следа. Хроническая бессонница — тени под глазами глубже, чем должны быть в его возрасте. Травма. Глубокая. Связана с телом — обратите внимание, как он двигается: осторожно, будто просит прощения у собственных рук».

Она остановила запись. Что-то не сходилось.

Она смотрела на него — и видела не одного человека. Его осанка менялась почти незаметно, как мерцание света. Вот плечи опущены, голова наклонена — уязвимость, мягкость. Вот спина прямая, подбородок поднят — сила, вызов. Вот уголок губ дрогнул, глаза стали шире — и она увидела ребёнка.

Это происходило за секунды, но Октавия замечала такие вещи.

Она включила диктофон снова.

«Дополнение. Объект демонстрирует признаки диссоциации. Смена осанки, предположительно тембра голоса, паттернов микромимики. Наблюдаются как минимум три различных паттерна поведения. Хозяин — уязвимый, травмированный. Протектор — сильный, собранный. Детская часть — спонтанный, открытый. Предположительно — диссоциативное расстройство идентичности по МКБ-11. Нужно больше данных. Наблюдать. Не давить. Ждать».

Она выключила диктофон и замерла.

ДРИ. Она сталкивалась с этим в клинической практике дважды. Один раз — успешно: пациентка научилась жить со своей системой, нашла работу, завела семью, писала Октавии благодарственные письма каждый Новый год. Второй раз — нет. Пациент покончил с собой через три месяца после начала терапии, потому что никто не верил, что он — не сумасшедший. Она помнила его имя — Андрей. Помнила его лицо — худое, с огромными глазами. Помнила его голос по последнему телефонному разговору: «Вы единственная, кто меня видит. Но я всё равно не могу. Простите». Она не простила себя до сих пор.

Сейчас перед ней — живой человек, и он, кажется, нуждается в том, чтобы его увидели. Или, может быть, это ей нужно увидеть его — она ещё не решила.

Она встала. И пошла к пруду.

---

1.2

Утки заметили её первыми. Крупный селезень с наглым взглядом подплыл ближе, ожидая хлеба. Мелкая уточка с тёмным пятном на крыле спряталась в камыши — только голова торчала. Третий, с задранным клювом, что-то сердито прокрякал и отогнал первого.

Октавия остановилась у мольберта.

— Вот эта, в камышах, — сказала она, указывая на набросок. — Она боится, но ей любопытно. Вы даже имя ей дали — Тенька, да?

Мужчина замер. Мел повис в воздухе, оставляя неровную линию на бумаге. Он обернулся — и Октавия увидела его глаза. Карие, глубокие, с чем-то тёмным на дне. Как вода в этом пруду. Как бездна, в которую страшно смотреть — но невозможно отвести взгляд.

— Вы их знаете? — спросил он. Голос был тихий, с хрипотцой — будто он не пользовался им несколько дней. Будто слова были для него редкостью.

— Нет. Но я знаю людей. Утки не сильно отличаются. У них тоже есть паттерны поведения. Доминантный самец, тревожная самка, старый лидер. Вы их наблюдаете — и даёте имена. Это форма привязанности.

Он почти улыбнулся — уголки губ дрогнули, но улыбка не состоялась. Как будто он разучился улыбаться и теперь вспоминал, как это делается.

— Вы психолог.

— Профайлер. Это немного другое. Я составляю портреты преступников. И не только.

— И что вы видите? Во мне?

Октавия помедлила. Обычно она не отвечает на такие вопросы. Обычно она говорит: «Я не на работе». Обычно она вежливо уходит. Но сейчас, стоя у чёрной воды, под серым небом, глядя в его глаза, она сказала правду:

— Вы левша. Носите сигареты для кого-то — пачка в левом кармане, видно по оттянутой ткани. Спите плохо — тени под глазами глубже, чем должны быть в вашем возрасте. Носите шарф, даже когда не холодно, — прячетесь, это защитный жест, способ создавать безопасное пространство вокруг себя. И вы двигаетесь так, будто ваше тело — это то, чему вы заново учились доверять.

Тишина. Утки плескались в воде. Ветер трепал край его шарфа. Где-то далеко прокричала ворона.

— Вы правы, — сказал он наконец. — Кроме одного. Я не курю. Это пачка Бастиана.

Он сказал это так просто, как говорят: «Это пальто моего брата». Как будто Бастиан был кем-то, кто живёт в соседней комнате. Не внутри него — рядом.

— Бастиана?

— Это долгая история.

— У меня есть время.

Он посмотрел на неё — долго, изучающе. Так смотрят на картину, пытаясь понять, что скрыто под верхним слоем краски. Так смотрят на незнакомца, который вдруг оказался слишком знакомым.

— Я Себастьян, — сказал он.

— Октавия.

— Можно я вас нарисую?

— Зачем?

— Вы анализируете всех. Позвольте кому-то проанализировать вас.

Она должна была отказаться. У неё был профиль поджигателя, который нужно закончить к вечеру. У неё были пациенты, которые ждали её завтра. У неё была жизнь, расписанная по минутам — она сама так её расписала, чтобы не оставлять времени на тьму.

Но она села на скамейку. И позволила ему рисовать.

Он работал быстро — уголь скользил по бумаге, оставляя чёрные штрихи. Его рука двигалась уверенно, без колебаний — не так, как всё остальное тело. Здесь он был в своей стихии. Здесь ему не нужно было просить прощения.

Октавия наблюдала за ним — и замечала смены. Вот плечи опустились, голова наклонилась — он погрузился в работу, стал мягче. Вот плечи расправились на секунду — кто-то внутри него напомнил о себе. Вот уголок губ дрогнул — и она увидела ребёнка. Того, кто рисовал уток с именами. Того, кто знал, что Тенька боится, но всё равно приходит.

Она видела трёх. Ещё до того, как он сказал.

Через пять минут он показал набросок.

Октавия увидела себя — и не узнала. Женщина на портрете была уставшей, с тенями под глазами, с жёсткой складкой у рта — следом многолетней борьбы. Но в глазах был свет. Тот самый, который она прятала. Тот самый, который она считала давно погасшим.

— Так выглядит человек, который слишком много думает о других и слишком мало — о себе, — сказал Себастьян.

— Вы меня совсем не знаете.

— Я знаю достаточно. Вы подошли к незнакомцу, потому что вам стало интересно — большинство людей проходят мимо. Вы заметили Теньку в камышах, хотя все остальные видят только Кряквальского. И вы не боитесь.

— Чего?

— Меня. — Он помолчал. — Вы видите, что я не один. Я знаю, что вы видите. Я вижу, как вы смотрите — не на меня, на нас. Вы уже посчитали.

Октавия не стала отрицать.

— Три, — сказала она тихо. — Я вижу три паттерна. Хозяин — вы. Протектор — тот, кто носит сигареты. Детская часть — тот, кто знает имена уток и рисует их с характером.

Себастьян побледнел.

— Вы...

— Я профайлер. Это моя работа — видеть то, что другие не замечают. Я заметила ещё в парке. Смены осанки, микромимика, паттерны дыхания. Три личности. Три способа выжить.

— И вы не боитесь?

Октавия помолчала. Потом сказала то, что редко говорила кому-либо:

— Я боюсь только себя. И иногда этого достаточно.

Она взяла набросок. Бумага была тёплой от его рук.

— Приходите завтра в мастерскую. Я покажу вам их. Всех.

— Я приду.

Она пошла по аллее, сжимая портрет в руке. У выхода из парка остановилась — завязать шарф. И заметила женщину на другой стороне дороги.

Чёрное пальто, чёрные перчатки, чёрный шарф — даже губы были тёмными. Женщина стояла неподвижно и смотрела не на Октавию — туда, где остался Себастьян. Их взгляды встретились на секунду. У женщины было красивое лицо — холодное, острое, как лезвие. И глаза — пустые, несмотря на всю их выразительность.

Октавия знала этот взгляд. Она видела его у маньяков. У тех, кто считает себя спасителями.

Женщина отвернулась и пошла прочь — спокойно, не прячась. Прямая спина, быстрый шаг. Так ходят те, кто привык добиваться своего.

Октавия достала диктофон.

«Дополнение по объекту. Женщина в чёрном, около тридцати пяти. Следит за объектом. Предположительно — бывшая партнёрша. Представляет потенциальную опасность — характерный взгляд спасателя-разрушителя. Запомнить походку. Проверить биографию объекта на наличие травматических отношений».

Она убрала диктофон. Всю дорогу до метро она думала о трёх личностях в одном теле. О мужчине, который боится собственных рук. О защитнике, который носит сигареты и не курит. О ребёнке, который рисует уток. И о себе — женщине с тьмой внутри, которая увидела их и не испугалась.

«Мы одинаковые», — подумала она. И сама не знала, радоваться этому или бояться.

---

1.3

Ночью Октавия сидела на кухне своей квартиры. На столе — набросок Себастьяна, придавленный гладким камнем, который она подобрала на набережной месяц назад. Она смотрела на портрет и думала.

Она знала о своей тьме давно. В двадцать шесть лет, после того как закончила профиль серийного поджигателя, она села и составила портрет самой себя. Холодно, методично — как делала с маньяками. И увидела совпадения. Жажда контроля. Умение читать людей. Способность к манипуляции. Отсутствие эмпатии в моменты стресса.

Она не была маньяком. Но она могла бы им стать. Если бы не выбор. Если бы не дисциплина. Если бы не голос внутри, который говорил: «Ты — больше, чем твоя тьма».

Теперь перед ней был человек, который тоже носил тьму внутри. Не одну — три. И он выжил. И он рисовал уток. И он смотрел на неё так, будто увидел что-то знакомое. Как будто узнал. Как будто они говорили на одном языке — языке тьмы, которую выбрали не выпускать.

Она включила диктофон в последний раз за вечер.

«Дополнение по себе. Встретила объект с предполагаемым ДРИ. Почувствовала... узнавание. Не романтическое — человеческое. Как будто я встретила кого-то, кто говорит на том же языке. Кто знает, что такое тьма. Рекомендация: быть осторожной. Но, может быть, впервые в жизни — ты можешь быть полезной. Не как спасатель. Не как любовница. Как друг. Как соратник».

Она выключила диктофон. Посмотрела на камень. На набросок.

И улыбнулась — впервые за долгое время.

---

---

Глава 2. Мастерская на набережной

«Дом — это не стены. Дом — это место, где тебя видят. Где ты можешь быть всеми своими "я" одновременно — и тебя не попросят выбрать кого-то одного. Где твоя тьма может сидеть у камина и никто не скажет ей: уходи. Где твоя кружка стоит на столе — и ты знаешь: ты часть».

— Из дневника Бастиана

---

2.1. Синяя дверь

Мастерская располагалась в цокольном этаже старого дома на набережной Обводного канала. Чтобы попасть туда, нужно было спуститься на четыре ступеньки вниз, мимо ржавой водосточной трубы, мимо граффити с рыбой, у которой было человеческое лицо, мимо велосипеда, прикованного к перилам уже третью зиму — его переднее колесо давно украли, но замок остался, как памятник чьей-то забывчивости. Дверь была выкрашена в тёмно-синий цвет — цвет чернил, цвет ночного неба перед рассветом, цвет глубокой воды, в которой не видно дна.