Эхо-мост. Чужая кожа

— Хорошо, — сказала она наконец, почти сломленно. — Я пойду. Но я не обещаю, что найду убийцу. Я не умею расследовать убийства.

— Научишься, — сказал Таллис, и в его голосе послышалась едва заметная теплота. — Ты умная девочка, Аэрин. Ты справишься.

— А если я не справлюсь? — спросила она, глядя ему в глаза.

Таллис не ответил. Только покачал головой, и в этом жесте было столько усталости и печали, что Аэрин вдруг поняла: старейшины сами не знают, что делать. Они просто пытаются найти хоть какой-то выход, хоть какую-то надежду, и для них эта надежда — она.

«Глупо, — подумала она. — Очень глупо. Надеяться на меня».

Но вместо того, чтобы сказать это вслух, она молча кивнула и повернулась, чтобы уйти. Но не успела сделать и шага.

Из-за спины старейшины, из-за ствола дуба, вышел Торн.

Торн был высоким, даже по эльфийским меркам. На голову выше Аэрин, с тёмными, как вороново крыло, волосами, спадающими на плечи, с тонкими, аристократическими чертами лица, которые обычно называют «красивыми», если не знать, что за ними скрывается высокомерие, граничащее с презрением. Он был одет в идеально подогнанный зелёный плащ с золотой вышивкой, на поясе у него висел кинжал с инкрустированной рукояткой, которая стоила больше, чем весь дом Аэрин вместе с Брынзой в придачу. И улыбался он всегда тонко, насмешливо, от чего хотелось бросить в него чем-нибудь тяжёлым.

— Она даже следы отличить не сможет, — сказал он, обращаясь к старейшинам, но глядя на Аэрин. — Вы уверены, что поручаете это дело ей? Я слышал, она перепутала следы дикого кабана и медведя прошлой осенью. И это был не единственный случай.

Аэрин почувствовала, как кровь приливает к лицу. Её щёки, всегда бледные, залил румянец, и она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Торн, — сказала она ровным голосом, в котором, однако, слышался металл, — если ты не хочешь, чтобы я перепутала твой язык с трухлявым пнём и отрубила его, лучше заткнись.

Торн усмехнулся, но в его глазах мелькнула искра, удивления или злости, Аэрин не могла разобрать.

— О, у нас есть характер, — сказал он, делая шаг к ней. — Но характером убийцу не поймаешь. Нужен ум. А у тебя, Аэрин, с умом как раз проблемы.

Она сделала шаг вперёд, готовая сказать что-то такое, о чём потом пожалеет, но Брынза вдруг каркнул. Громко и пронзительно, так, что все вздрогнули, даже старейшины. Ворон расправил крылья и взлетел с её плеча, сделал круг над головой Торна и сел обратно, посмотрев на него с выражением, которое можно было перевести только как «попробуй только дотронься до моей хозяйки, и я выклюю тебе глаза, красавчик».

Торн поморщился и отступил.

— У тебя и ворон безмозглый, — сказал он, но голос его потерял уверенность. — Каркает, когда не надо.

— Он умнее тебя, — отрезала Аэрин. — По крайней мере, он умеет молчать, когда не знает.

Она повернулась к старейшинам, которые наблюдали за этой перепалкой с мрачным спокойствием.

— Я расследую убийство, — сказала она. — Не потому, что вы приказали, и не потому, что Торн меня разозлил. А потому, что Фаэлин был добр ко мне, когда другие смеялись. И я хочу знать, кто это сделал.

— Разумно, — сказала Элианна. — Мы дадим тебе доступ ко всем материалам. И учти, Аэрин, времени у тебя немного. Гниль не ждёт, и мы не можем позволить себе отвлекать силы на одно расследование, если оно затянется. У тебя есть неделя.

— Неделя, — повторила Аэрин. — Я поняла.

Она развернулась и пошла прочь с поляны, чувствуя на себе взгляды старейшин, и взгляд Торна, колючий, как иглы, впивающиеся в спину. Брынза переступил лапами на её плече, чуть наклонился к уху и тихо каркнул.

— Да, — сказала она ему, не оборачиваясь. — Я знаю, что это безумие. Но у меня нет выбора. И я, наверное, никогда не научусь говорить «нет» старейшинам. Особенно когда они используют Фаэлина как аргумент.

«Кар», — согласился Брынза.

— И если он скажет ещё хоть слово, — добавила она, имея в виду Торна, — я прикажу тебе нагадить ему на голову. У тебя хороший прицел?

Ворон каркнул с энтузиазмом.

Аэрин улыбнулась, впервые за это утро. Улыбка была кривой и немного злой, но она была. Потому что, несмотря на всё, несмотря на абсурд поручения, на убийство, на Торна и старейшин, она чувствовала странное, смутное возбуждение. Ей дали шанс. Шанс что-то изменить. И пусть она не знала как, пусть у неё не было плана, но она была следопытом. А следопыты умеют идти по следу. Даже когда не знают, куда он приведёт.

— Ладно, Брынза, — сказала она, вступая на тропу обратно в лес. — Начинается новое дело. Первое настоящее расследование в моей жизни. И если я провалюсь, выгонят в Трясину Имени Себя. Будем жить на болоте.

Ворон одобрительно каркнул, и они вместе скрылись в зелёном сумраке.

---

Они шли к опушке молча. Лес, который обычно казался Аэрин родным до последней травинки, сегодня выглядел чужим. Даже привычные тропы, которые она знала как свои пять пальцев, сегодня словно сместились, ушли в сторону, заросли незнакомыми кустами. Ветви над головой нависали ниже, чем обычно, и цеплялись за волосы, а корни под ногами вздувались так неожиданно, что Аэрин дважды споткнулась, вызывая недовольное карканье Брынзы.

— Мне не нравится этот лес сегодня, — пробормотала она, отводя от лица ветку, которая норовила хлестнуть её по щеке. — Как будто он хочет меня задержать. Не пустить.

«Кар», — согласился Брынза и крепче вцепился когтями в её плечо. Он тоже чувствовал напряжение, хотя не мог бы объяснить его словами. Вороны вообще редко объясняют словами, они просто знают, когда что-то не так.

Вскоре деревья расступились, и они вышли на опушку. Небольшую поляну, залитую холодным утренним светом, который пробивался сквозь редкие облака. Здесь воздух был другим, не таким густым. Здесь пахло не мёдом и корой, а чем-то чужим, металлическим и резким. Аэрин остановилась на границе поляны и замерла, принюхиваясь.

— Чувствуешь? — спросила она у ворона.

Брынза склонил голову, поводил клювом из стороны в сторону, и издал негромкий, тревожный звук, не похожий на его обычное «кар». Что-то среднее между ворчанием и предупреждением.

— Я тоже чувствую, — тихо сказала Аэрин. — Озон. Пахнет как после грозы. Но грозы не было. И в лесу не может быть озона. Здесь нет молний. Мы слишком далеко от гор.

Она сделала шаг вперёд, и тогда увидела двух стражников, которые стояли по краям поляны, напряжённые, бледные, сжимая копья так, словно те могли защитить их от того, что они уже видели. Одного из них, молодого, с ещё не успевшим отрасти вторым веком в запасе, слегка трясло. Второй, постарше, с обветренным лицом и сединой в светлых волосах, держался увереннее, но даже он не смотрел в центр поляны. Он смотрел куда-то в сторону, в пустоту, словно боялся увидеть то, что там лежит.

— Аэрин, — сказал он, когда она подошла ближе. — Мы… мы ждали тебя. Старейшины сказали, что ты придёшь.

— Я пришла, — ответила она. — Показывайте.

Стражник помедлил, потом кивнул и отступил в сторону, освобождая ей проход.

И тогда Аэрин увидела тело.

Фаэлин лежал на спине, раскинув руки, словно пытался обнять небо. Его лицо было бледным, почти белым, а зелёные глаза, которые всегда смотрели на неё с тёплой усталостью, были открыты, но смотрели в пустоту, в серое утро, которое уже не имело для него значения. На груди, там, где должен был находиться магический кристалл, зияла рваная рана. Неестественная, с обожжёнными краями, которые не кровоточили, а чернели, будто их коснулись огнём.

Аэрин почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Она знала смерть. Она видела мёртвых оленей, убитых кабанов, даже пару эльфов, которые погибли в стычках с дикими тварями. Но это было другое. Это не походило ни на рану от когтей, ни на удар магией, ни на что-то, что она могла опознать. Это была не смерть от природы. Это было убийство.

— Мы ничего не трогали, — сказал молодой стражник, нарушая тишину. — Когда нашли его, он лежал так же. Мы просто… оцепили поляну.

Аэрин медленно перевела взгляд с тела на стражника, потом на землю вокруг. Следы. Множество следов. Сапоги стражников, их широкие, тяжёлые шаги, отпечатавшиеся в мягкой земле там, где они стояли, ходили, нервно переминались. Возле тела, целая сеть измятых трав и втоптанных цветов.

— Отлично, — сказала она с ледяной насмешкой, которая была ей свойственна, когда она злилась по-настоящему. — Значит, вы всё затоптали.

Стражники переглянулись. Молодой покраснел, старший нахмурился.

— Мы должны были оцепить место, — сказал он. — Мы не знали, что…

— Что нельзя топтаться вокруг трупа? — перебила Аэрин, и в голосе её прозвучал металл. — Я думала, это очевидно. Для того и существуют стражники, чтобы оцепить место и ничего не трогать. А вы, я смотрю, устроили тут утреннюю пробежку. Или вы думали, что убийца спрятался в траве и его надо вытоптать?

Старший стражник сжал губы, но промолчал. Молодой выглядел так, будто хотел провалиться сквозь землю. Аэрин вздохнула, заставила себя успокоиться и опустилась на корточки рядом с телом.

«Прости, Фаэлин, — подумала она, глядя на его мертвое лицо. — Прости, что я не успела. И прости, что сейчас я буду говорить с тобой, как с живым. Но мне нужно сосредоточиться».

Она наклонилась к самому уху старейшины и прошептала:

— Ты бы ещё сам встал и рассказал, кто тебя убил. Это было бы гораздо проще, чем искать иголку в этом вытоптанном поле.

Старший стражник, стоявший в трёх шагах, напрягся:

— Вы что-то сказали?

— Я разговариваю с трупами, — не оборачиваясь, бросила Аэрин. — У них больше ума, чем у тебя. По крайней мере, они не топчут улики.

Стражник хмыкнул, но промолчал. Брынза на плече Аэрин тихо каркнул, выражая одобрение.

Аэрин сосредоточилась на теле. Она осторожно осмотрела рану на груди, стараясь не касаться её пальцами. Края были обожжены ровно, почти идеально. Не как от магии, где ожоги обычно неровные, с рваными краями. Этот был чётким, геометричным, словно кто-то провёл по коже раскалённым лезвием. И вокруг раны, едва заметные следы, похожие на маленькие ветвистые молнии, белесые линии на бледной коже. Ожог от разряда. От электрического тока.

— Это не магия, — сказала она вслух, скорее себе, чем стражникам. — Магия не оставляет таких следов. Магия — она тёплая и живая. Здесь же — холодный ожог. Как от удара молнии, но молнии в лесу не было.

Она поднесла руку к груди Фаэлина, не касаясь, просто чувствуя. Волосы на её пальцах чуть шевельнулись, и Аэрин уловила едва заметное покалывание. Статическое электричество. Оно всё ещё висело в воздухе, не успев рассеяться.

«Он умер от электричества, — поняла она. — Кто-то использовал что-то, что я не знаю. Не магия. Что-то другое. Чужое».

Она медленно отстранилась и огляделась вокруг. Трава на поляне была примята, но не везде. В одном месте, метрах в двух от тела, она заметила странную проплешину. Выжженную землю, где трава почернела и скрутилась, как после костра. Но костра здесь не было.

Аэрин встала, подошла к этому месту и опустилась на колени. Запах озона здесь был сильнее, почти осязаемый, горький и резкий, щипал ноздри и вызывал лёгкое головокружение. Она провела пальцами по почерневшей траве и нащупала что-то твёрдое и гладкое.

Маленький металлический обломок.

Она подняла его двумя пальцами и повертела перед глазами. Он был размером с ноготь большого пальца, слегка изогнутый, с идеально ровными краями, словно вырезанный лазером. Металл был серебристым, блестящим, без единой царапины, и на ощупь казался почти тёплым, но это была не то тепло, которое оставляет магия или солнце. Это было тепло, которое возникает, когда металл долго находится в руке человека.

— Что это? — спросил старший стражник, подходя ближе.

— Не знаю, — ответила Аэрин, пряча обломок в карман куртки. — Но это не ваше дело. Ваше дело — стоять на посту и не мешать мне работать. И если вы ещё раз подойдёте так близко, я прикажу своему ворону клюнуть вас в глаз.

Брынза на её плече расправил крылья и демонстративно щёлкнул клювом. Стражник отступил, поднимая руки в примирительном жесте.

— Я просто хотел помочь, — буркнул он.

— Не надо, — отрезала Аэрин, вставая и отряхивая колени. — Если вы так сильно хотите помочь, идите в поселение и скажите старейшинам, что я осмотрела место. И что я буду отчитываться позже. А сейчас оставьте меня.

Стражники переглянулись, но спорить не стали. Они развернулись и пошли к тропе, оставляя Аэрин на поляне одну с телом и с чувством, что её жизнь только что стала намного сложнее.

Она подождала, пока их шаги стихнут в лесу, потом ещё раз наклонилась над Фаэлином. Его лицо было спокойным, как у человека, который просто уснул и не проснётся. Но Аэрин знала, что он не спал. Он боролся. Он пытался защитить себя. И проиграл.

— Фаэлин, — сказала она тихо, касаясь пальцами его холодного лба. — Я найду того, кто это сделал. Клянусь тебе. Я найду его и заставлю заплатить. Ты был единственным, кто не смеялся надо мной. Ты верил в меня, даже когда я сама в себя не верила. Я не подведу тебя.

Она посидела так ещё мгновение, глядя на его лицо, на его руки, которые уже никогда не будут держать древние свитки, на его грудь, где когда-то бился светящийся кристалл, теперь пустую и холодную. Потом встала, отряхнула руки и повернулась к лесу.

Брынза на её плече тихо каркнул — вопрос.

— Нет, — ответила она. — Я не знаю, что это было. Но я знаю, что это не наш мир. Этот металл, этот ожог и этот запах — всё это пришло откуда-то извне.

«Кар», — сказал ворон и прижался к её щеке, словно пытаясь утешить.

— И мы должны узнать, что это за место, — добавила Аэрин, глядя на облака, которые медленно плыли над лесом, равнодушные к её горю.

---

Дом встретил её тишиной. Той особенной тишиной, которая бывает только в пустых жилищах, где никто не ждёт, не зажигает свечи и не ставит на стол горячий ужин. Аэрин закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула. Долго и шумно, будто весь день сдерживала дыхание. Брынза спрыгнул с её плеча, прошёлся по столу, критически оглядел остывший чайник и неодобрительно каркнул.

— Знаю, — сказала Аэрин, не открывая глаз. — Ужина нет. Воды нет. Чай холодный. И я, наверное, пахну смертью, так что не подходи ко мне, пока я не вымоюсь.

«Кар», — ответил Брынза, но он уже перелетел на подоконник и уставился в окно, где закат медленно догорал над лесом, оставляя на небе багровые разводы, словно кто-то пролил чернила и не стал их вытирать.

Аэрин наконец отлепилась от двери, скинула плащ на крючок, где он висел всегда, на самом видном месте, чтобы она не забывала его с собой, когда уходила в лес, и прошла к столу. Тело болело от напряжения. Она провела почти весь день на ногах, переходя от места убийства к дому старейшин, потом снова в лес, потом обратно, проверяя тропы, ища следы, которые, конечно же, никто не сохранил. Она была вымотана. Вымотана настолько, что даже голова болела не от утреннего недосыпа, а от количества мыслей, которые копились внутри, просясь наружу, но не находя выхода.

Она села на табуретку, положила руки на стол и уставилась на них, как будто они могли дать ей ответы. Ладони были чумазыми, следы от травы, от земли, от того странного металла, который она нашла у тела. Она посмотрела на свои пальцы, словно они могли что-то сказать, потом вздохнула и полезла в карман.

Обломок был ещё тёплым. Она не знала, почему он сохранял тепло так долго. Может быть, из-за материала, а может быть, из-за того, что она носила его в кармане рядом с телом, прижимая к себе. Она выложила его на стол перед собой. Маленький, серебристый, с идеально ровными краями, он лежал на тёмном дереве, как капля чужого мира, которая случайно упала в её реальность и теперь ждала, что с ней сделают.

— Ну, здравствуй, — сказала Аэрин обломку, не зная, зачем говорит с куском металла. — Ты, наверное, думаешь, что я сошла с ума, раз разговариваю с тобой. Но ты не первый неодушевлённый предмет, с которым я веду беседы. Брынза у меня в том же списке.

Ворон на подоконнике обернулся и каркнул. Без обиды, скорее с интересом.

Аэрин взяла обломок в руки. Он был гладким, почти скользким, как стекло, но тёплым, как живой. Лёгким, гораздо легче, чем должен быть металл такого размера. Она поднесла его к уху, потрясла — внутри ничего не звенело. Понюхала — пахло всё тем же озоном, но слабее, едва уловимо, как воспоминание о грозе, которая прошла много часов назад.

— Это не наше, — сказала она вслух, словно проверяя звук собственного голоса. — Это не наш металл. Наш — он тёплый и живой, он дышит магией. А этот — холодный, без единой неровности. Как будто его не ковали, а вырастили в какой-то невидимой форме. Или распечатали. Или… я не знаю. Я не знаю, что это.

Брынза перелетел с подоконника на стол и приблизился к обломку, склонив голову набок. Его чёрный глаз блестел в свете уходящего дня, и Аэрин могла поклясться, что в его взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство. Ворон, который видел много странных вещей, тоже не знал, что это.

— Не клюй, — сказала она, прикрывая обломок ладонью. — Он не еда.

Брынза недовольно повёл головой, но отступил на шаг. Потом снова приблизился и ткнулся клювом в её пальцы.

— Не еда, — повторила Аэрин. — Хотя… может, он и правда железный. Клюй, если хочешь.

Она убрала ладонь, и ворон, оценив разрешение, аккуратно клюнул обломок. Раздался тонкий, звонкий звук, «динь», чистый и высокий, как колокольчик. Брынза отскочил, удивлённо моргнул, а потом клюнул снова. «Динь». Ещё раз. «Динь».

— Ну вот, — сказала Аэрин, глядя на это действо с усталой усмешкой. — Теперь у нас есть железный завтрак. Надеюсь, он тебе понравится. Потому что на кашу у меня уже нет сил.

Брынза наконец оставил обломок в покое и взглянул на неё с выражением, которое можно было расшифровать как «ты что, серьёзно? ты будешь есть это?» Аэрин лишь покачала головой, взяла обломок и положила его на полку, где хранились её самые странные находки. Несколько засохших цветов, камень с дыркой посередине, странный череп неизвестного зверя и теперь этот серебристый кусочек.

— Может, из другого мира? — спросила она тихо, глядя на обломок. — Но таких не бывает… Не бывает же? Мы — единственный мир. Так говорят старейшины. Так говорят все. И я никогда не слышала, чтобы кто-то видел что-то подобное.

Она помолчала, глядя на полку. Потом добавила, почти шёпотом:

— А если бы и были другие миры, то как туда попасть? И как оттуда сбежать? И кто из них может прийти и убить нашего старейшину?

Брынза каркнул. Тихо, почти сочувственно. Аэрин вздохнула, встала и прошлась по комнате, ощущая, как холодок от пола проникает сквозь стопы, как в воздухе собирается вечерняя сырость, которая заставит огонь в очаге скоро погаснуть.

Она не знала ответов. У неё не было плана. Только обломок и запах озона, который всё ещё преследовал её, как призрак.

«Фаэлин, — подумала она, останавливаясь у окна и глядя на тёмнеющий лес. — Ты знал что-то. Ты пошёл к Запретному дубу, потому что чувствовал, что там что-то не так. Что ты искал? Что ты нашёл? И кто тебя остановил?»

Лес молчал. Ветер шевелил кроны, но не приносил ответов.

Аэрин подошла к кровати, села на край, рассеянно погладила Брынзу, который уже перелетел обратно на подоконник и теперь сидел там, нахохлившись, готовясь ко сну. Ворон был её единственным собеседником в этом доме, и хотя он не мог говорить, он понимал её лучше, чем многие эльфы, с которыми она пересекалась за последние годы. Он знал, когда она зла, когда грустна, когда хочет, чтобы её оставили в покое. И сейчас он сидел тихо, давая ей пространство.

— Я должна что-то делать, — сказала она, обращаясь скорее к себе, чем к ворону. — Я не могу просто сидеть здесь и ждать, когда всё решится само. Фаэлин мёртв. Кто-то убил его. И я обещала найти убийцу. Но я не знаю, с чего начать. Я даже не знаю, что это за металл. Я не знаю, что за ожог.

«Кар», — тихо сказал Брынза, и послышалось что-то похожее на «потерпи, что-нибудь придумаем».

— Ты прав, — вздохнула Аэрин. — Наверное, надо просто пережить эту ночь и завтра начать сначала. Найти какие-то книги, расспросить старейшин, попытаться понять, откуда взялся этот обломок. Может быть, старый Таллис знает что-то, чего не говорит. Или… я не знаю. Может быть, я просто хочу спать.

Она наконец разулась, стащила с себя куртку и бросила её на спинку стула, даже не потрудившись повесить её на крючок. Рубашка, которая была на ней, тоже пахла лесом. Она стянула и её, оставшись в тонкой сорочке, которую носила дома. Ей было всё равно. В этом доме никто не видел её, кроме ворона, а ворон, как известно, не осуждает.

Она легла на кровать, чувствуя, как матрас, набитый сухой травой, принимает её уставшее тело. Подушка пахла мятой, она сама набила её в прошлом году, чтобы лучше спать. Но сегодня даже мята не могла заглушить запах смерти и странного металла, который въелся в волосы и кожу.

— Брынза, — сказала она, глядя в потолок. — Ты когда-нибудь задумывался о том, что существует что-то за пределами нашего леса? Нет, я не о горах и не о море. Я о чём-то другом. О том, чего мы не видим, но что может быть рядом.

Ворон не ответил. Он уже начал дремать, уткнувшись головой в крыло.

— Хоть бы приснилось что-то нормальное, — пробормотала Аэрин, закрывая глаза. — Может быть, сон о солнечном поле. Или о том, как я пью хороший чай, который не горчит. Или о… я не знаю. О чём-то простом. О чём-то, что не требует расследования.

Она вздохнула, чувствуя, как тепло закутывает её, как тело расслабляется, отпуская дневные напряжения. Усталость была тягучей, сладкой, и она проваливалась в неё, как в мягкое, тёплое море.

— Просто нормальный сон, — прошептала она уже сквозь сон. — Без трупов. Без…

Она замолчала. Дыхание её стало ровным и глубоким. Веки сомкнулись окончательно.

За окном лес продолжал жить своей жизнью. Ветер шелестел листьями, где-то ухал филин, в ночной траве скреблись мелкие зверьки. Брынза приоткрыл один глаз, посмотрел на хозяйку, убедился, что она спит, и снова зажмурился. Всё было как обычно. Всё было как всегда.

3

ГЛАВА 2. «Проснуться в чужом теле»

Город никогда не спал. Кай знал это лучше, чем кто-либо другой, потому что сам почти никогда не спал. Нью-Вавилон гудел за стенами его квартиры. Бесконечный и многослойный, пульсирующий ритм, который проникал сквозь бетон и стекло, сквозь звукоизоляцию и сон, напоминая о том, что ты никогда не один, но при этом всегда одинок. Гул транспортных магистралей, далёкие сирены, гул голографических реклам, которые менялись каждые три секунды, всё это было фоновым шумом жизни, к которому он привык, как привыкают к тиканью часов или к дыханию собственного тела.

Кай лежал на узком диване, который служил ему и кроватью, и рабочим местом, и обеденным столом — в зависимости от времени суток и степени отчаяния. Сейчас было около трёх часов ночи, и он должен был спать. Должен был, потому что завтра (точнее, уже сегодня) его ждал очередной день в участке, капитан Рейнольдс с его вечным «Кай, ты опять не спал?», очередные бумаги, которые никто не читал, и очередное дело, которое никто не хотел расследовать, потому что это было «слишком странно» и «не вписывалось в протокол».

Но Кай не спал. Он сидел на диване, поджав ноги, и смотрел на голографический экран, который парил перед ним, заполненный строками данных, графиков и фотографий с мест преступлений. Три трупа за неделю. Все с одинаковыми странными пятнами на груди. Бурыми, похожими на плесень, но не плесень. Лаборатория сказала, что это споры. Но каких растений, они не знали. В Нью-Вавилоне не было таких растений. Искусственные парки, генномодифицированные деревья, стерильная почва — ничего, что могло бы дать такие споры.

«Откуда они взялись? — думал Кай, водя пальцем по воздуху, перелистывая отчёты. — Их не может быть в городе. Или может? Я что-то упускаю».

Он потёр глаза, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Имплант на затылке, небольшой серебристый чип, вживлённый три года назад, пульсировал тупой болью. Как всегда, когда он перегружал его работой. Кай знал, что надо отдохнуть. Знал, что имплант перегревается, что нейроны требуют перезагрузки, что если он не даст себе передышку, то начнутся галлюцинации, о которых предупреждали врачи, когда ставили ему этот чип. «Усовершенствованный когнитивный модуль», — называли они его. «Дорогой, современный и экспериментальный». И Кай тогда подписал все бумаги, потому что хотел быть лучшим. Хотел видеть то, что не видят другие, вычислять то, что не вычисляют обычные детективы.

И он видел. Но цена была высокой.

— Ещё пять минут, — сказал он экрану, хотя никто не спрашивал. — Ещё пять минут, и я лягу. Я просто хочу понять, что это за чёртовы споры.