Петр, да не тот

«Никоторого человека не держать в заточении без записи имени его, вины объявленной и дня взятия».

Дмитрий перечитал строку.

Дальше говорилось, что обвиняемому должны сообщить причину задержания. Свидетельские показания следовало сохранять письменно. Судья, получивший выгоду от одной из сторон, обязан был отказаться от дела.

В конце стояла подпись:

«Утверждено волею государя царя Ивана Васильевича».

— Не может быть, — прошептал Дмитрий.

— Что, государь?

— Ничего.

Он листал страницы быстрее.

Судебная реформа Ивана Грозного была реальным историческим фактом, но этот текст отличался от известного Судебника 1550 года. Формулировки звучали так, словно их составлял человек, знакомый с гораздо более поздними представлениями о праве.

На одном из полей виднелся выцветший знак: круг, перечёркнутый тремя линиями.

Так Михаил помечал особенно важные места в конспектах.

Дмитрий видел этот символ сотни раз.

— Откуда здесь книга?

— Из Москвы привезена много лет назад. Говорят, это ранний список государева уложения. После смерти Ивана Васильевича многие статьи перестали исполнять.

— Почему?

— Одни люди говорили, что правила ослабляют власть. Другие — что настоящего такого указа вовсе не бывало.

Дмитрий открыл следующую связку документов.

Она относилась к началу XVII века. В ней упоминались государственные хлебные склады, выборные уездные распорядители и порядок помощи во время неурожая. Рядом с некоторыми статьями стоял другой знак — маленький ключ.

На последнем листе почерком писца было выведено:

«По повелению государя Бориса возобновить».

Ниже кто-то дописал современными буквами:

«Не доверяй окончательной редакции».

Антон.

Дмитрий провёл пальцем над строчкой.

Значит, они действительно были здесь.

Не призраки, не видения. Михаил жил в XVI веке и изменил решения Ивана. Антон оказался при Борисе. Их действия оставили след, хотя к 1689 году большая часть изменений исчезла или превратилась в старые книги, спрятанные за сомнительность.

— Кто приказал закрыть собрание? — спросил Дмитрий.

— Бумага должна быть здесь.

Монах долго перебирал документы и наконец нашёл небольшой указ. Дмитрий прочитал подпись.

Распоряжение было отдано двадцать семь лет назад неизвестным архивным советником по имени Андрей Веретенников. Советник утверждал, что сомнительные списки искажают прошлое и мешают установить правильный порядок событий.

— Что известно об этом Веретенникове?

— Ничего, государь. Он приехал, предъявил грамоту, несколько месяцев разбирал архивы, а после исчез.

— Умер?

— Не ведаю.

Дмитрий вернулся к шкафу.

В глубине лежала тонкая книга без названия. Её переплёт казался знакомым.

Чёрная кожа.

Ни узора, ни надписи.

Он потянулся к книге, но монах неожиданно схватил его за руку.

— Не касайтесь!

Дмитрий повернулся.

Монах сразу отпустил его и упал на колени.

— Прости, государь.

— Почему мне нельзя касаться этой книги?

Старик дрожал.

— Люди возле неё пропадают.

— Какие люди?

— Переписчик исчез семь лет назад. До него — послушник. А прежде говорили, будто приезжий дьяк вошёл в книгохранилище и не вышел.

— Андрей Веретенников?

Монах перекрестился.

— Имени не знаю.

Дмитрий взял кусок ткани и через него вытащил чёрную книгу.

Переплёт был холодным.

Книга не открывалась. Края страниц словно срослись. Только возле корешка виднелась узкая щель.

Дмитрий потряс её.

На стол выпал маленький латунный ключ.

К нему красной нитью был привязан сложенный лист.

На внешней стороне современным почерком стояло одно слово:

«Третьему».

Глава 5. Латунный ключ

Дмитрий отпустил монаха и заперся в книгохранилище.

Это было рискованно. Человек, оставивший письмо, мог намеренно заманить его в закрытое помещение. Чёрная книга могла снова сработать. Кто-нибудь мог ждать за дверью.

Но желание получить ответ оказалось сильнее осторожности.

Дмитрий положил латунный ключ на стол.

Он был небольшим, с тремя зубцами и круглой головкой. На металле выгравировали знакомый символ: круг, перечёркнутый тремя линиями.

Знак Михаила.

Лист был сложен четыре раза. На сгибах бумага почти протёрлась, но текст сохранился.

«Если ты это читаешь, нас было как минимум трое.

Меня зовут Антон Соколов. До перехода я учился с Михаилом, Лизой, Димой и остальными. Если книгу нашёл кто-то чужой, эти имена ничего ему не дадут. Если нашёл ты — значит, поймёшь.

Я не знаю, что стало с Михаилом. В моей истории Иван Васильевич правил иначе, чем в учебниках. Некоторые его учреждения сохранились. Большинство позднее уничтожили или приспособили для противоположных целей.

Я оказался там, где не должен был оказаться. Имя царя тебе подскажет дата, если записи не переписали окончательно.

Главное: мы не просто меняем историю. История отвечает.

Сначала я думал, что события возвращаются на прежний путь сами. Неурожай всё равно приходит. Заговор возникает под другим именем. Человек, которого удалось спасти, погибает спустя год при иных обстоятельствах.

Потом я нашёл следы тех, кто помогает событиям возвращаться.

Они называют себя Хранителями порядка.

Не знаю, сколько их. Возможно, это один человек, переходящий из века в век. Возможно, каждый раз появляется новый. Они знают первоначальную историю и считают её единственно допустимой.

Они не всегда убивают. Иногда достаточно подменить указ. Потерять книгу. Назначить нужного человека. Убедить потомков, что перемены никогда не существовали.

Не верь неизбежности.

И ещё: не пытайся повторить наше будущее во всех подробностях. После действий Михаила мой мир уже отличался от твоего. После моих действий твой будет отличаться ещё сильнее.

Знание истории — не карта.

Только предупреждение о некоторых обрывах.

Ключ открывает ящик, который я велел поместить в московский государственный архив. Если архив сохранился, ищи старый стол с вырезанным на нижней стороне знаком.

Я оставил там список имён.

Одно из них принадлежит человеку из нашего времени.

Антон».

Под письмом стояла дата. Часть цифр стёрлась, но год начинался с 16.

Дмитрий несколько раз перечитал послание.

Антон обращался к нему.

Он знал, что следующим может оказаться Дима. Значит, во время своего царствования он помнил архивную ночь. Помнил исчезновение Михаила. Возможно, до конца жизни ожидал, что появятся остальные.

Сколько лет он прожил в чужом теле?

Удалось ли ему изменить собственную судьбу?

Судя по существованию письма, достаточно долго, чтобы изучить природу переходов. Но почему он не написал прямо, кем стал? Опасался, что Хранитель найдёт послание?

Дмитрий подошёл к чёрной книге.

— Что ты такое?

Книга не ответила.

Он осторожно коснулся переплёта кончиком пальца.

Ничего.

Тогда надавил сильнее.

Мир перед глазами потемнел.

В книгохранилище больше не было стола и полок. Дмитрий стоял в огромном архивном зале. Стеллажи уходили вверх и растворялись в темноте. На полках лежали не книги, а города, дворцы и человеческие жизни, сжатые до размеров рукописей.

По проходу двигался человек в серой одежде.

Лица Дмитрий не видел.

Человек вытаскивал отдельные тома, перелистывал и делал исправления. После каждого движения пера где-то менялась судьба. Дом охватывало пламя. Ребёнок заболевал. Правитель подписывал указ, который прежде отверг.

— Кто вы? — спросил Дмитрий.

Человек остановился.

— Архивист.

— Хранитель?

— Это слово придумал ваш друг. Оно слишком торжественное.

— Зачем вы возвращаете события?

— Я ничего не возвращаю. Устраняю внесённые вами ошибки.

— Человеческая жизнь для вас ошибка?

— Иногда.

Архивист повернулся.

Вместо лица у него была гладкая белая поверхность. На ней начали появляться черты. Сначала профессора Веденина. Потом Михаила. Антона. Самого Дмитрия.

— Зачем вы отправили нас сюда?

— Не я.

— Тогда кто?

— Правильный вопрос. Но задан слишком рано.

Архивист раскрыл лежавшую у него книгу.

На странице находился портрет Петра. Не молодого царя, в теле которого оказался Дмитрий, а позднего императора с тяжёлым взглядом.

— Этот человек необходим.

— Для чего?

— Для будущего.

— Какого?

— Того, из которого вы пришли.

— Но если Михаил и Антон уже изменили прошлое, наше будущее не возникнет.

— Именно поэтому их работа должна быть исправлена.

Дмитрий хотел шагнуть вперёд, но ноги не двигались.

— Вы их убили?

— Один прожил дольше, чем должен был. Второй умер не тогда, когда было записано.

— Это не ответ.

— Другого пока не будет.

Архивист поднял перо.

— Пётр должен стать Великим. Софья должна проиграть. Стрельцы должны быть сломлены. Старый порядок должен быть уничтожен. Сын должен умереть раньше отца.

— Нет.

— Вы ещё считаете, что сможете выбирать.

Перо коснулось страницы.

Дмитрий почувствовал резкую боль в груди.

Он отдёрнул руку от книги и обнаружил себя лежащим на полу. Свеча погасла. Латунный ключ впился в ладонь.

За дверью стучали.

— Государь!

Дмитрий поднялся.

Письмо Антона лежало на столе. На последней строке появились новые слова:

«Первое исправление начнётся сегодня».

Дверь затрещала под ударами.

— Государь, посольство царевны прибыло!

Дмитрий сложил письмо и спрятал под рубаху.

— Сейчас выйду.

— С ними князь Троекуров и трое стрельцов.

— Оружие у них отобрали?

— Хотели отобрать, но они не дали.

Дмитрий открыл дверь.

В коридоре толпились встревоженные стражники.

— И правильно сделали.

— Государь?

— Это посольство. Оно войдёт с оружием.

— Но если они нападут?

Пётр внутри Дмитрия снова потянулся к простому решению.

Разоружить. Окружить. Допросить. Страх удобен тем, что всегда может назваться осторожностью.

— Тогда вы защитите меня, — сказал Дмитрий. — Только сначала дайте им возможность говорить.

Глава 6. Посланник царевны

Князь Иван Троекуров вошёл в палату, не сняв меча.

Его сопровождали трое стрельцов в длинных кафтанах. У одного за поясом находился пистолет, двое держали бердыши. Позади них шёл молодой дьяк с небольшой шкатулкой.

Потешные у стен напряглись.

Александр Меншиков положил руку на рукоять сабли. Дмитрий заметил, что тот смотрит не на Троекурова, а на стрельца с пистолетом. Если человек сделает одно неверное движение, Меншиков бросится первым.

— Князь, — сказал Дмитрий. — Царевна послала вас говорить или сражаться?

Троекуров поклонился.

— Говорить, государь. Оружие носим по обычаю, а не против вас.

— Тогда оставьте его при себе.

В палате послышались недовольные шепотки.

Посланник тоже удивился.

— Благодарю, государь.

— Передавайте слова Софьи Алексеевны.

Троекуров достал грамоту.

— Государыня царевна печалится, что злые люди посеяли вражду между братом и сестрой. Она не приказывала полкам идти против вас и готова прислать записи Стрелецкого приказа. Она просит вас возвратиться в Москву, дабы вместе успокоить людей.

— Если я вернусь, кто даст мне гарантию безопасности?

— Царское слово вашей сестры.

— Она считает меня царём?

Князь помедлил.

Формально царями оставались Пётр и его старший брат Иван. Софья правила от их имени как регент. Но в реальности каждая сторона понимала титулы по-своему.

— Вы венчанный государь, — ответил Троекуров.

— Тогда почему решения принимаются без моей подписи?

— По вашему малолетству.

— Мне семнадцать.

— Царевна полагает, что государственное дело требует опыта.

— И она права.

Нарышкин резко повернулся к Дмитрию.

Троекуров замолчал, не понимая, не ловушка ли это.

— У меня нет опыта управления государством, — продолжил Дмитрий. — Я не знаю половины людей, которых должен знать. Не видел многих приказных книг. Не могу проверить казённые счета. Если бы я сегодня получил всю власть, мной управлял бы тот, кто последним вошёл в эту дверь с убедительным лицом.

— Государь! — не выдержал Лев Нарышкин.

— Я ещё не закончил.

Дмитрий встал. Сидеть становилось невыносимо. Он прошёл вдоль стола, стараясь двигаться медленно.

— Отсутствие опыта не означает, что Софья должна править бессрочно. Я предлагаю переходный порядок.

— Какой именно? — спросил Троекуров.

— На один год создаётся совет. В него входят представители обеих сторон. Все важные решения принимаются письменно. Софья сохраняет ведение нескольких направлений, в которых разбирается лучше меня. Казна, назначения и вооружённые полки переходят под общий контроль. Через год регентство прекращается.

— Царевна не согласится.

— Вы ещё не слышали, что она получит.

— И что же?

— Безопасность. Собственный двор. Право присутствовать на совете. Возможность заниматься школами, переводами и государственной перепиской. Никого из её людей не накажут без открытого обвинения и суда.

Нарышкин поднялся.

— Государь, можно говорить с вами без чужих?

— Здесь нет чужих. Здесь послы.

— Тогда прошу отложить ответ.

— Зачем?

— Чтобы выслушать верных людей.

— Я слушал их всю ночь.

В голосе Дмитрия прозвучала раздражённость. Он почувствовал, как ярость снова поднимается, и заставил себя остановиться.

— Сядьте, дядя, — сказал он мягче. — Я не передаю Софье власть. Я пытаюсь получить её без резни.

— Сторонники царевны воспримут это как слабость.

— Пусть.

Троекуров внимательно смотрел на молодого царя.

В его взгляде читалось не оскорбление, а напряжённый расчёт. Князь Троекуров был старым военным, привыкшим к тому, что любые переговоры — это лишь форма подготовки к удару, способ выиграть время для перегруппировки полков. Но сейчас перед ним сидел человек, предлагавший нечто неслыханное для московской политики: добровольный раздел власти без пролития крови, без опалы и без плахи.

— Вы предлагаете царевне остаться у дел, — медленно произнёс Троекуров, словно пробуя непривычные слова на вкус. — Но бояре и думные люди не примут совета, в котором их голоса будут уравнены с голосами потешных капитанов, иностранных наёмников и приказных подьячих. Князь Василий Васильевич Голицын сочтёт это за личное оскорбление.

— Князь Голицын может считать это чем угодно, — ответил Дмитрий, чувствуя, как внутри него снова шевелится чужая, петровская ярость, требуя прикрикнуть, топнуть ногой, заставить этого упрямого старика пасть ниц и целовать сапоги. Дмитрий сжал кулаки под столом, заставляя непослушные мышцы повиноваться. — Но вы сами знаете, в каком состоянии казна. Крымские походы опустошили её. Стрельцы в Москве бунтуют не от хорошей жизни и не от одной лишь злобы, а потому что им задерживают жалование, а хлеб дорожает. Если начнётся осада Троицкого монастыря, вы потратите последние деньги на порох и провиант, а зимой получите разорённое государство, бунт в собственных полках и татарский набег на южные рубежи, который некому будет встретить.

Троекуров нахмурился. Эти слова били в самую уязвимую точку. Сторонники Софьи, запертые в Москве, действительно боялись финансового краха и потери контроля над стрелецкими полками больше, чем самой потери власти.

— А если мы откажемся? — тихо спросил посланник, сузив глаза. — Если царевна сочтёт ваши условия неприемлемыми?

— Тогда я уеду на север, — спокойно, без малейшей дрожи в голосе сказал Дмитрий. — В Архангельск. К англичанам и голландцам. Я открою порты для их торговых компаний в обмен на ссуды, оружие и мастеров. А вы останетесь в Москве с пустой казной, взбунтовавшимися стрельцами, которые начнут грабить собственные дворы, и царевной, которую народ и церковь начнут обвинять в том, что она прогнала законного, венчанного государя. Сколько продержится ваше правительство, князь? Полгода? Год? До первого голодного бунта?

В палате повисла тяжёлая, звенящая тишина. Лев Нарышкин смотрел на своего племянника с нескрываемым изумлением, впервые за многие годы видя в нём не капризного отрока, а холодного стратига. Франц Лефорт, стоявший у окна в тени, едва заметно кивнул, одобрительно поглаживая эфес шпаги.

— Вы говорите как государь, который уже видел падение своего дома и знает цену каждому солдату, — произнёс Троекуров, и в его голосе впервые прозвучало уважение.

— Я говорю как человек, который не хочет видеть падение России, — парировал Дмитрий. — Передайте сестре мои условия. Я даю царское слово, что ни один из её советников не будет казнён или сослан без открытого суда перед лицом нового Государственного совета. Никто не лишится имений без доказательства вины.

Троекуров медленно поднялся, опираясь на набалдашник трости.

— Я передам, государь. Но помните: гордость князя Голицына может перевесить голос разума.

— Пусть советует. Но решение примет Софья Алексеевна. Она умнее своего фаворита и любит Россию больше, чем собственную обиду.

Когда послы ушли, сопровождаемые конвоем потешных, Нарышкин не выдержал. Он ударил ладонью по столу:

— Ты сошёл с ума, Пётр! Ты оставляешь ей власть! Ты оставляешь ей Голицына и Шакловитого! Они будут плести интриги, отравят тебя в первую же ночь или поднимут новый стрелецкий бунт!

Дмитрий тяжело поднялся со стула. Тело требовало движения, простора. Он прошёлся по палате, чувствуя, как длинные, почти несоразмерные ноги непривычно быстро несут его от стены к стене. Пространство монастырской кельи казалось ему тесным, как саван.

— Дядя, — сказал он, останавливаясь перед Львом Кирилловичем и глядя на него сверху вниз. — Если мы сейчас начнём резню, мы создадим мучеников. Каждый казнённый стрельцы или боярин породит десять новых врагов, которые будут ждать своего часа. Я не хочу править кладбищем. Я хочу править государством.

— Но они не поймут твоей милости! — горячился Нарышкин. — Они примут её за слабость! В Москве только и ждут, что ты ударишь первым.

— Пусть принимают за слабость, — ответил Дмитрий, и в его голосе прорезались стальные нотки, заставившие боярина замолчать. — Страх держит людей только до первой неудачи. А выгода, безопасность и закон привязывают их на годы. Мы дадим им безопасность, которой у них не было при Софье.

Он повернулся к Меншикову, который всё это время молча наблюдал за сценой с хищным, почти звериным вниманием.

— Алексашка. Собери потешных. Не для штурма. Для смотра. Пусть посланники Софьи видят, что у нас есть дисциплина, а не просто толпа с ружьями. И найди мне лучших приказных дьяков, которые умеют считать казённые деньги. Мне нужны ведомости за последние пять лет.

— Слушаюсь, государь, — с готовностью отозвался Меншиков, и в его глазах зажёгся огонь преданности. Человек, умевший видеть дальше собственного носа, вызывал у него благоговение.

Дмитрий посмотрел на свои руки. Они дрожали. Не от страха, а от переизбытка энергии, которую тело Петра не знало, куда выплеснуть. История, которую он изучал в университете, была историей указов, дат и битв. Но настоящая история делалась здесь, в душных монастырских палатах, через силу, через подавление собственного инстинкта убивать, через мучительный поиск компромисса.

Он вспомнил письмо Антона и видение архивиста с белым лицом. Хранитель порядка ждал, что Пётр начнёт кровавую баню. Ждал, что страх и жестокость станут фундаментом империи, что сын в будущем возненавидит отца, а государство будет держаться на штыках.

«Нет, — подумал Дмитрий, сжимая латунный ключ в кармане. — Я построю её на другом камне. И посмотрим, как ты будешь это ломать».

Глава 7. Сестра государя

Встреча была назначена на полдень следующего дня в трапезной палате Троицкого монастыря. Дмитрий настоял на том, чтобы свита обеих сторон осталась за дверями. Внутри, за длинным дубовым столом, покрытым тёмным сукном, должны были находиться только они двое и дьяк для ведения записей.

Дождь, начавшийся ещё ночью, барабанил по узким слюдяным окнам. В палате было сумрачно и холодно, пахло ладаном, сырой шерстью и воском. Дмитрий стоял у окна, наблюдая, как по монастырскому двору проходят цепочки стрельцов, возвращающихся в свои шатры. Осада, которой так боялись, не состоялась. Но напряжение в воздухе оставалось таким густым, что его можно было резать ножом.

Двери бесшумно отворились.

Софья Алексеевна вошла без обычного для неё шлейфа из боярынь и карлиц. На ней было простое, тёмно-синее платье без лишних украшений, только тяжёлая жемчужная нить на шее выдавала её царское достоинство. Дмитрий обернулся и, вопреки ожиданиям, не увидел того карикатурного чудовища, которое описывали в позднейших учебниках и гравюрах.

Перед ним стояла женщина тридцати двух лет с умным, волевым лицом. Оспины, оставленные детской болезнью, делали её кожу неровной, но не уродливой. Её глаза, тёмные и проницательные, смотрели на него без страха, но с настороженностью опытного зверя, загнанного в угол, но ещё не сломленного.

— Здравствуй, брат, — произнесла она. Голос её был ровным, низким, без истеричных ноток, которые Дмитрий привык ассоциировать с женскими историческими портретами той эпохи.

— Здравствуй, сестра, — ответил Дмитрий, слегка склонив голову. Он не стал предлагать ей сесть первым, но и не занял тронное место во главе стола. Он сел сбоку, оставив центр пустым. Этот жест не ускользнул от внимания Софьи.

Она заняла место напротив, сложив руки на коленях. Дьяк, сидевший в дальнем углу, замер над чернильницей.

— Твои посланники передали мне твои условия, Пётр, — начала Софья, не сводя с него глаз. — Ты предлагаешь мне мир. Но мир, в котором я теряю войско и казну. Ты знаешь, что князь Голицын считает это капитуляцией.

— Князь Голицын — блестящий дипломат и храбрый воин, — спокойно ответил Дмитрий, тщательно подбирая слова. — Но он плохой хозяйственник. Его походы на Крым разорили южные уезды, а казна пуста. Ты знаешь это не хуже меня, Софья. Ты управляла государством семь лет. Ты знаешь, сколько стоит содержание стрелецких полков, и знаешь, что денег на них нет. Если мы начнём воевать сейчас, к зиме Москва будет голодать.

Софья чуть прищурилась. Она ждала криков, требований немедленной покорности, угроз ссылкой в монастырь. Она готовилась к борьбе с истеричным юношей, которого видела в последний раз. Но этот человек напротив говорил языком Посольского приказа, языком цифр и государственных интересов.

— Ты вырос, Пётр, — тихо сказала она. — Или тебя научили говорить чужими словами. Нарышкины вложили их в твои уста?

— Нарышкины хотят твоей крови, — прямо ответил Дмитрий. — Они требуют арестов, пыток и плахи для Шакловитого и твоих советников. Это я запретил им составлять списки на опалу. Это я предложил тебе совет и сохранение лица.

В глазах Софьи мелькнуло искреннее удивление. Она наклонилась вперёд, всматриваясь в его лицо.

— Почему? — спросила она. — Ты получил власть. Полки на твоей стороне. Патриарх за тебя. Зачем тебе спасать тех, кто хотел тебя убить?

Дмитрий на мгновение задумался. Как объяснить женщине семнадцатого века концепцию исторической памяти и цены прогресса? Как сказать, что каждая казнь без суда создаёт прецедент, который через тридцать лет обернётся против её собственного наследника?

— Потому что государство не может стоять на черепах своих подданных, — сказал он наконец. — Если я начну править с массовой резни, я стану заложником страха. Мне придётся убивать всех, кто косо посмотрит. Я не хочу быть палачом, Софья. Я хочу быть строителем. А для строительства нужны руки, а не виселицы.

Софья молчала, переваривая услышанное. Её ум, отточенный годами интриг и управления огромной страной, искал подвох.

— Ты говоришь о совете, — произнесла она. — Но кто будет в нём сидеть? Твои потешные? Иностранец Лефорт? Мой брат Иван слишком слаб, чтобы быть арбитром.

— В совете будут все, — ответил Дмитрий. — Представители боярской думы, гости, старшины стрелецких полков, архиереи. Каждое решение будет записываться. Если кто-то не согласен, его возражение ляжет в бумагу. Я оставляю за собой право окончательного слова, но я не смогу просто так отмахнуться от записанного голоса земства.

— Ты ограничиваешь собственную самодержавную волю, — прошептала Софья, и в её голосе прозвучало не торжество, а почти суеверный ужас. — Царь, который связан бумагой... Это невиданно. Бояре сочтут тебя слабым. Они разорвут тебя на части, как только поймут, что ты не можешь просто приказать их казнить.

— Пусть считают, — усмехнулся Дмитрий. — Слабость, которая кормит и защищает, лучше тирании, которая разоряет. К тому же, ты останешься в совете. Тебе будет поручено ведение богоугодных дел, перевод книг и внешняя переписка с польским двором. Твой ум и знание латыни нужны России, Софья. Я не хочу запирать тебя в келье Новодевичьего монастыря. Я хочу, чтобы ты работала.