Он убивал только счастливых

Позже она перечитала сообщение с неизвестного номера. Слова «простите, что он опоздал» могли означать сожаление, угрозу или признание. Если бы их прислал убийца, почему он просил прощения? Если бы друг, почему не назвал себя? Она вспомнила одиннадцатилетнего себя — тот возраст, когда ещё верила, что взрослые говорят загадками потому, что владеют ответами. Сегодня загадки были всего лишь следами людей, которые не осмелились произнести имена вслух.

Эмма сложила неотправленные письма в отдельную коробку. Она не отдала их полиции: в них не содержалось ничего, относящегося к делу, и ей хотелось сохранить хоть что-то, на что не будет нанесена регистрационная наклейка. Потом позвонила Еве и уточнила, что готова предоставить телефон отца для полной проверки. Это решение стоило ей больше, чем участие в официальном опознании. Оно означало допустить чужих людей в последнюю частную часть его жизни.

— Не знаю. Деньги? Чью-то вещь? — Эмма засмеялась коротко и безрадостно. — Самое ужасное, что вчера я думала: у нас ещё есть время. Он хотел рассказать мне что-то страшное, а я попросила его не торопиться. Это было первое доброе решение, которое я приняла по отношению к нему за много лет.

— Оно не стало плохим из-за того, что он умер.

Эмма посмотрела на инспектора с недоверием. Ева не походила на человека, который произносит утешительные фразы. Её голос оставался деловым, а ладонь лежала поверх раскрытого блокнота, словно женщина боялась случайно закрыть услышанное.

У подъезда дежурила журналистка. За деревом напротив стоял высокий человек в тёмном пальто. При виде Евы он отвернулся, но Эмма успела разглядеть старый рубец у его подбородка. Человека она прежде не видела. Однако ей показалось, что он не следит, а ждёт, когда кто-нибудь наконец задаст ему правильный вопрос.

Позже, уже в управлении, Ева получила ответ о номере, на который звонил Крамер. Он принадлежал секретариату фонда Мартина Бреннера. Шесть вызовов, ни одного ответа. На другом конце знали, что Филипп не станет ждать до утра. Ева записала это, не приписывая пока никаких выводов. Возле записи поставила звёздочку. По дороге домой заметила пропущенное сообщение собственного сына: «Мам, всё хорошо, не звони поздно». Ей вдруг захотелось позвонить немедленно. Она не позвонила: сын просил обратного. Привычка уважать чужое молчание иногда была единственным, что оставалось от близости.

Глава 4. Вторая жизнь Ханны

Ханна Леман вымыла окна за два дня до прихода сына. В ноябрьской Вене это выглядело нелепо: мокрый снег быстро оставил на стекле следы, но Ханна не стала вытирать их снова. Она расставила стулья так, чтобы им не пришлось сидеть друг против друга, приготовила суп по рецепту матери и трижды меняла салфетки. Йонас не бывал в этой квартире восемь лет. Она представляла встречу сотни раз и всякий раз говорила в воображении слишком много.

Он пришёл в простой куртке, с пакетом апельсинов. Ханна хотела сказать, что он стал похож на отца, но воздержалась. Йонас поставил апельсины на стол и остался стоять.

— Я не пришёл выяснять, кто был прав, — предупредил он.

— Я тоже.

Они ели молча. Потом Йонас спросил, почему она уволилась из «Розенхофа» после пожара, и Ханна впервые не произнесла заученной фразы об усталости. Она сказала: «Потому что я там солгала». Йонас перестал держать ложку. За годы их ссоры он научился злиться на мать за множество вещей, но этого не ожидал.

Она рассказала о журнале дежурств, о подписи, которую поставила не в тот час, и о мальчике, который кричал возле запертого прохода. Никаких оправданий не прозвучало. В конце Ханна достала конверт, присланный Ингой Ройтер. Внутри лежала копия старого листа с фамилиями и краткой припиской: «У нас ещё есть возможность перестать быть соучастниками».

— Почему теперь? — спросил Йонас.

После ухода Йонаса Ханна не смогла уснуть. Она ходила по квартире и снимала с полок вещи, которые собиралась подарить внучке: деревянную птицу, серебряную ложку, свитер, связанный ещё прошлой зимой. Ей никогда не показывали девочку, и она почти боялась представить её лицо. Йонас говорил, что у дочери карие глаза, как у покойного деда. Ханна хотела спросить о каждом слове, но решила не торопить сына. Он долго жил без неё; её внезапное желание знать всё не давало ей на это права.

В спальне стояла коробка с вещами из «Розенхофа». Ханна когда-то забрала оттуда несколько игрушек, потому что не хотела, чтобы их выбросили после пожара. Маленький зелёный медведь был обожжён по лапе. Официально такие предметы не считались уликами и возвращались работникам после закрытия дела. Ханна годами держала медведя подальше от глаз, но ни разу не смогла выбросить. Теперь она взяла его и положила в пакет вместе с письмом Инги. Не для внучки. Для Томаса, если когда-нибудь он захочет забрать вещь сестры.

Перед тем как писать заявление, она сверила имена детей по выцветшей газетной вырезке. Из пяти имён два она не смогла сразу прочесть без очков. Эта случайная трудность стала страшнее воспоминаний о самом пожаре: дети постепенно исчезали даже из её памяти. Она решила записать о каждом что-то хорошее. Лена любила смешивать краски, Йоханна ела яблоки с солью, Пауль боялся больших собак, Лукас строил бумажные корабли, Амелия умела успокоить малышей, когда за стеной гремела гроза.

Она долго сидела над листом. Впервые обнаружила, что в ней сохранилось не только чувство вины, но и настоящая любовь к тем, кого она не защитила. Любовь ничего не оправдывала. Однако, возможно, именно она мешала совсем забыть правду. Когда зазвонил телефон, Ханна вздрогнула. Голос представился учтиво, назвал её по имени и пообещал, что в фонде готовы наконец выслушать её без осуждения. Она согласилась на разговор не потому, что доверяла этому голосу, а потому, что слишком долго ждала подобного обещания.

— Потому что раньше я боялась потерять всё. А оказалось, что давно потеряла то, ради чего стоило жить.

Он не простил её в ту минуту. Не обнял, не назвал мамой. Но, уходя, попросил оставлять свет в прихожей: он придёт ещё раз, с женой и маленькой дочкой. Когда дверь закрылась, Ханна опустилась прямо на пол. Слёзы пришли не от горя. Она плакала от внезапной возможности прожить остаток жизни, не придумывая каждый день новые объяснения старой лжи.

Когда Ханна готовилась встретить человека из фонда, она достала простую тёмную блузку, в которой ходила на работу много лет назад. Потом передумала и надела домашний свитер. Ей больше не хотелось выглядеть достойным сотрудником. Если разговор действительно должен был помочь восстановить правду, собеседнику придётся выслушать её такой, какая она была — уставшей, испуганной женщиной, которая когда-то поставила свою подпись под ложью.

Перед визитом она позвонила подруге, работавшей в том же центре. Та попросила ничего не рассказывать полиции: «Зачем опять вскрывать старое? Детей не вернуть». Ханна ответила, что именно поэтому необходимо перестать использовать их смерть как удобную формулу. Подруга заплакала и повесила трубку. Ханна долго смотрела на телефон. Она не ожидала, что после решения говорить правда станет лёгкой. Напротив, каждый человек, к которому она обращалась, превращался в новое напоминание о потерянных годах.

На столе она оставила два документа. Первый — признание, адресованное прокуратуре. Второй — письмо Йонасу, в котором писала, что любит его и не хочет делать из любви оправдание. После смерти нашли только второе. Сын прочитал его в присутствии Евы и попросил не включать текст в материалы, если в этом нет необходимости. Инспектор согласилась. Некоторые слова способны показать судьбу свидетеля, но не обязаны становиться частью уголовного дела, если не имеют к нему доказательственного отношения.

Утром она позвонила нотариусу, записалась на встречу и начала составлять заявление для прокурора. Писала медленно, без красивых слов: «Я внесла ложные сведения в журнал. Это было сделано по просьбе господина Бреннера. Я знала, что боковой выход был закрыт». Вечером позвонил мужчина, представившийся помощником фонда. Сказал, что Мартин хочет поговорить конфиденциально и решить вопрос добровольной компенсации пострадавшим. Ханна ответила, что не будет больше заключать тайных соглашений. Мужчина сказал: «Тогда хотя бы выслушайте, что мы готовы признать сами».

Ева Фельд узнала о смерти Ханны на следующий день. Дверь квартиры была заперта, признаков грубого проникновения не имелось. На кухне стояли две чашки, одна тщательно вымытая. Соседка слышала, как в половине девятого Ханна смеялась — громко, непривычно счастливо. Соседка решила, что вернулся сын. Но Йонас был в это время на работе, что подтверждали коллеги.

В ящике письменного стола остался чистый конверт с адресом прокуратуры. Самого заявления не нашли. Подоконник был влажным, за окном шёл мокрый снег. Ева долго смотрела на апельсины, собранные в вазу. Два успели покрыться едва заметными вмятинами от пальцев.

— Она ждала, что всё изменится, — сказал прибывший Йонас. — Вы понимаете? Впервые поверила.

Ева не стала обещать ему справедливости. Справедливость существовала не в форме обещания, а в форме ежедневной работы, в которой слишком много возможностей ошибиться. Она только попросила рассказать об их последнем разговоре до мельчайшей подробности. Йонас говорил долго. Когда произнёс имя Бреннера, инспектор не опустила глаз в блокнот: ей было важно запомнить, как человек произносит имя, которое до сих пор не боялся называть.

Глава 5. Профессиональный портрет

Леонард Вайс любил лекционный зал в Институте судебной психологии за возможность закончить любую мысль раньше, чем она будет оспорена. Слушатели не спорили с человеком, чьё имя стояло на обложках учебников. Они записывали его слова, иногда улыбались, иногда восхищённо переглядывались. Он понимал, как опасно привыкать к такому порядку вещей, и всё же привык.

В тот день занятие прервала Ева. Она ждала в коридоре, держа в руках пакет с двумя фотографиями. Леонард заметил различие ещё до того, как узнал имена: на обеих снимках лица людей, вскоре найденных мёртвыми, были расслаблены, как у тех, кто наконец избавился от тяжёлой ноши.

— Двое примирились с детьми, — сказал он. — Слишком явная повторяемость.

— Общая повторяемость у них пока другая. Оба работали с одним фондом в две тысячи десятом.

— Вы не доверяете психологии?

— Я не доверяю объяснению, которое нельзя проверить.

Он разложил фотографии на столике у окна. На первой Филипп наклонялся к дочери, на второй Ханна держала руку на плече сына. Леонард предложил осторожную гипотезу: преступник мог пережить травматическую утрату во время семейного праздника и теперь разрушал чужие примирения, будто восстанавливая справедливость. Он говорил уверенно, хотя не имел ни одного факта о детстве предполагаемого убийцы. Ева слушала, не прерывая. Когда он закончил, она положила рядом протокол осмотра квартиры Ханны.

— Признание исчезло. Не ценности, не деньги. Бумага, которую она собиралась отнести в прокуратуру.

— Психологический мотив не исключает практического.

На следующее утро Леонард получил письмо от студента с просьбой прокомментировать статью Маркуса. Студент восхищался «изящной моделью» преступника, который будто бы разрушает радость ради эстетического завершения чужой истории. Леонард прочитал письмо дважды. Модель действительно выглядела изящной. Ей не хватало только одного — проверенных фактов.

Он открыл конспекты своих лекций и наткнулся на собственную фразу: «Чем прекраснее объяснение, тем внимательнее следует искать исключения». Эти слова давно стали частью его публичного образа. На конференциях их цитировали, иногда с его именем, иногда без него. Теперь он понял, как легко произносить разумные мысли и не применять их в единственный момент, когда они могут повредить твоей гордости.

Ева прислала ему список обычных вопросов для свидетелей: кто назначил встречу, кто имел доступ к помещениям, какие документы исчезли, почему время смерти расходится с последними сообщениями. Никаких воспоминаний о счастливом детстве преступника. Леонард сначала почувствовал скуку, затем стыд. За каждой строчкой стояла работа, от которой невозможно уйти в красивую теорию. Он составил два отдельных листа — «известно» и «предполагаю» — и с удивлением увидел, насколько короче первый.

После обеда он снова связался с Маркусом. Потребовал исправить приписанную цитату. Журналист сказал, что уберёт прямую речь, но прозвище останется: оно уже стало общим названием серии. Леонард спросил, представляет ли Маркус, как родственники погибших слышат это словосочетание. Тот замялся и ответил, что его обязанность — интересовать аудиторию. «Интерес — не то же самое, что понимание», — сказал Леонард и прекратил разговор. Он был доволен собственной фразой. Лишь позднее заметил, что снова спрятался в удачный афоризм вместо простого требования напечатать опровержение.

— Не исключает, — согласилась Ева. — Поэтому проверим практический раньше.

Через два часа журналист Маркус Рот позвонил Леонарду. Он хотел комментарий для вечернего сайта. Эксперт сначала отказался, затем произнёс несколько фраз о «ритуализированном разрушении счастливого момента». В тексте появилась строка, которой он не говорил: «В Вене орудует Коллекционер счастья». Леонард позвонил журналисту с требованием убрать цитату. Маркус ответил, что заголовок уже разошёлся по лентам. «Людям нужно понимать, чего бояться». Леонард внезапно понял, что его осторожная гипотеза превратилась в зрелище, и не мог решить, больше ли его пугает искажение слов или тайное удовольствие от того, что о нём снова говорят.

Вечером Мия пришла за книгами. Дочь стояла перед его полками и выбирала тонкие томики, как человек на распродаже чужих вещей. Она работала в редакции культурного раздела и не любила, когда отец называл это временным занятием.

— Ты снова в новостях, — сказала она.

— Я не давал интервью.

— Ты дал людям удобную историю. Им этого достаточно.

Леонард хотел возразить, что дочь всегда была несправедлива к нему. Но увидел у неё в руках книгу с его дарственной надписью, сделанной на её шестнадцатилетие: «Мии, которая всегда знает, что правильно». Тогда он гордился точностью формулировки. Сейчас впервые заметил в ней жестокость: маленький ребёнок, на которого возложили обязанность быть правым.

— Я пытаюсь найти человека, который убил двух людей, — сказал он мягче.

— Попробуй не забыть, что это были люди, прежде чем станут твоей теорией.

Она ушла, не хлопнув дверью. Леонард остался в комнате, где всё было расставлено по порядку, и впервые за вечер почувствовал себя не главным действующим лицом истории, а человеком, от которого ускользает её смысл.

Глава 6. Дом, который закрыли

Бывший центр «Розенхоф» стоял на окраине Вены, за металлической оградой, которой никто не красил с тех пор, как учреждение закрыли. Земля заросла жёсткой травой. На фасаде ещё различались следы снятых букв, а в одном из окон третьего этажа висел голубой кусок ткани. При каждом порыве ветра он двигался, будто кто-то изнутри пытался подать знак.

Ева приехала с молодым следователем Феликсом Грюнером. Леонард ждал у ворот и держал зонт, которым не пользовался. Двое сотрудников охраны открыли замок и сообщили, что часть помещений давно передана складу. Леонард помнил это место действующим, чистым и неправдоподобно уютным. Он помнил рекламные листовки: здесь трудным подросткам обещали безопасный дом. Теперь каждый разбитый подоконник словно подчёркивал слово «обещали».

По официальному заключению, пожар начался на кухне во время благотворительного вечера. Пятеро детей погибли от дыма в коридоре восточного крыла. Сторожа Якуба Новака признали виновным в нарушении правил обхода и халатности. Через четыре года он умер в больнице при исправительном учреждении. Его двенадцатилетний сын Томас утверждал, что видел сотрудника администрации возле запертой боковой двери; комиссия сочла рассказ ненадёжным.

— Кто написал эту формулировку? — спросила Ева, остановившись перед дверью, которую давно сняли с петель.

— Комиссия, — ответил Леонард.

— Комиссия сослалась на вашу экспертизу. Я спрашиваю, кто предложил слова «сформированное воспоминание».

За оградой «Розенхофа» начиналась короткая аллея каштанов. Ева помнила старую газетную фотографию: в день открытия центра здесь стояли дети, каждый держал в руках воздушный шар. Газета называла учреждение маленькой победой города над равнодушием. Ева подумала, что самые опасные решения часто совершаются не в зданиях, которым с самого начала не доверяют, а там, куда люди входят с облегчением. Родители, которых никто не спрашивал, могли ли они забрать детей домой; воспитатели, боявшиеся увольнения; благотворители, уверенные, что деньги делают их добрыми, — все они участвовали в системе, которую невозможно было проверить одной красивой фотографией.

Феликс обнаружил в комнате охраны старый журнал обходов. Большинство страниц содержали одинаковые записи, сделанные будто под копирку. В день пожара фамилия Якуба стояла в строке, где требовалось подтвердить свободный проход. Но чернила отличались от соседних записей. Эксперт предстояло исследовать их отдельно. Ева предупредила Феликса не приписывать разнице слишком большого смысла: разные ручки бывают в каждой канцелярии. Однако почему-то именно эта незначительная подробность заставила её представить ночного сторожа, который подписывает бумагу, уверенный, что в дверях всё работает.

Леонард поднялся в пустую комнату на втором этаже. Там сохранились следы подростковых плакатов. Один угол стены был светлее: здесь когда-то висело зеркало. В таком же помещении он разговаривал с Томасом после пожара. Мальчик сидел слишком прямо, будто боялся лишним движением снова получить замечание. Тогда Леонард счёл это признаком навязчивой выдумки; теперь подумал, что взрослые упорно требовали от пострадавшего ребёнка уверенности, какой сами не обладали.

Он вернулся в коридор и услышал, как Ева разговаривает с Феликсом: «Нам нужно найти не самое удобное объяснение, а проверяемое». Это прозвучало без упрёка, не ему, но Леонард всё равно почувствовал, как внутри сжалось. Он много лет учил студентов именно этому. Просто забыл применить к собственному прошлому.

— Я. Это термин, который тогда соответствовал моей оценке.

Ева потрогала след старого крепления. На металле сохранилась потёртость — там, где прежде стояла фиксирующая пластина. Современный замок не объяснял, как дверь работала в две тысячи десятом; требовались документы о ремонте. Но уже было ясно: спор шёл не о том, могла ли дверь закрыться. Спор шёл о том, кто распорядился сделать её недоступной.

В коридоре Леонард вдруг почувствовал запах жжёного пластика. Ничего не горело. Память возвращала не события, а атмосферу, в которой он когда-то счёл лёгким подписать несколько страниц. Прокурор торопил экспертизу, родители требовали виновного, руководство фонда предлагало оплатить независимую помощь пострадавшим. Леонард и сам тогда считал себя спасителем мальчика: освободить Томаса от навязчивой ложной картинки казалось ему добрым делом.

— Вы действительно не помните сомнений? — спросила Ева.

— У каждого эксперта они есть.

— Тогда мне нужны ваши рабочие записи, не итоговый документ.

Он обещал поискать. По пути к автомобилю Ева остановилась у низкой стены, на которой кто-то давно нарисовал мелом круг с пятью точками. Дождь не смыл рисунок целиком: пигмент въелся в шероховатую штукатурку. Ева спросила, не были ли эти точки каким-нибудь детским знаком. Леонард не знал. Позже выяснится, что пятеро детей отмечали так общий стол, за которым каждый имел своё место. И ни один не должен был оставаться за дверью.

Глава 7. Человек с реставрационной мастерской

Томас Новак реставрировал стулья, на которые больше никто не хотел садиться. В его мастерской пахло древесной пылью и клеем, пахло медленным трудом, который невозможно ускорить приказом. На стене висели часы без стекла. Когда Ева и Феликс вошли, Томас укладывал тонкую полоску шпона на спинку кресла.

— Я знаю, зачем вы пришли, — сказал он, даже не подняв головы. — Кто-то наконец прочитал письма.

Он достал из металлического шкафа папку и положил на верстак. Внутри лежали копии писем Крамеру, Леман и Рихтеру. Томас не скрывал угроз, но попросил читать их целиком. «Если вы не расскажете правду сами, я отдам прессе всё, что знаю». Ни одно письмо не обещало расправы. Впрочем, у полиции было достаточно оснований рассматривать автора как подозреваемого.

— Почему вы были у дома Крамера в день смерти? — спросила Ева.

— Хотел убедиться, что он получил письмо. Он вышел с дочерью из ресторана. Она смеялась. Он тоже. Я подумал, что у него всё получилось и я опять останусь человеком, который мешает другим жить.

— Вы подошли к нему?

В мастерской Томаса висел небольшой лист с расписанием: работа, заказчики, доставка, закупка материалов. Внизу карандашом было написано: «Позвонить адвокату насчёт дела отца». Ева заметила, что эта строка повторялась почти на всех листах календаря, даже когда формально не было никаких новостей. Упрямство Томаса выглядело не как черта характера, а как ежедневная работа, за которую ему никто не платил.

Он предложил показать письмо, отправленное Крамеру за неделю до смерти. Ева прочла его вслух. Там было обвинение, были горечь и отчаяние. Но было и неожиданное предложение: «Если ты придёшь и расскажешь, что видел, я помогу тебе сказать это публично без нападок». Томас объяснил, что несколько месяцев работал с адвокатом над обращением о пересмотре дела. Каждый новый свидетель мог изменить не только результат, но и то, как будут помнить его отца.