Глас вопиющего

Владимир Соколов

Глас вопиющего

Владимир Соколов

Глас вопиющего

1998

21 сентября

Я боюсь смотреть людям в лицо и не решаюсь встречаться с ними взглядом. В таком скрещивании двух обнаженных душ всегда есть что-то неприличное и жуткое. Присутствие человека за спиной меня нервирует, как угроза, поэтому я не люблю очередей: когда кто-то стоит сзади, я боюсь оглядываться, мне кажется, что что-то загадочное и грозное нависает над моими плечами, какая-то черная дыра, поведение которой невозможно предугадать. Зато какое облегчение и счастье, если это существо зашевелится, закашляется, высморкается, тяжело вздохнет или о чем-нибудь буднично заговорит: сам звук его голоса, обыкновенность его речи меня успокаивают, я сразу понимаю, что это просто человек, а не сверхъестественно могучий и опасный дух, которого я себе вообразил. И совсем уже хорошо, если сделанное им замечание будет безобидным и недалеким, простодушно обнажающим его характер и вызывающим снисходительную улыбку: вот тогда чувствуешь себя уже в полной безопасности.

23 сентября

По пути домой сидел в автобусе на раскаленной печке под сиденьем и смотрел в окно. Солнце садилось в дым, вечерело, за окном мелькали бурые деревья, похожие на вытертую мебель. На выезде из города автобус долго стоял на остановке, а я весь жался и краснел, слушая, как кондукторша, толстая сварливая баба, распекает не заплатившего за проезд пассажира. Это был мелкий плюгавый кавказец, он упрямился, ссылался на какие-то свои «права», остальные пассажиры подавали с мест советы, что надо его высадить, сдать в милицию и т. д. Оказалось, что вместе с кавказцем едут еще две женщины, одна из них пьяная и избитая; пассажир сначала отрицал, что их знает, но потом приказал одной выйти из автобуса, а другую сам выволок в двери на следующей остановке, заплатив в итоге за проезд. Выходя, он сказал: «И так каждый день». Скандал происходил на передней площадке, и я все время мучительно стыдился за них и за неловкость этой ситуации и отворачивался к окну, совершенно забыв про себя, с опущенной головой и пылающими ушами.

27 сентября

Говорят, что к концу жизни Дон-Жуан уже не испытывал особого волнения, соблазняя очередную женщину. Со временем это стало представлять для него только спортивный интерес: ему приходилось бороться с собственным равнодушием, неприязнью, даже отвращением, чтобы привести себя в достаточную степень возбуждения. Сидя за будуарным столиком и пригубляя бокал с мальвазией, он бросал сквозь ресницы страстный взгляд на собеседницу и в то же время спрашивал себя, стоит ли это приключение того, чтобы тратить на него время, не ошибся ли он в выборе, не будет ли ему на этот раз слишком скучно. Может быть, он даже жалел о том, что стал заложником своей судьбы, пусть и такой знаменитой и блестящей, что не погрузился вместо этого в занятия наукой, не занялся карьерой и политикой, не заперся навеки в монастырской келье.

28 сентября

Ехал в электричке и всю дорогу глазел из окна на пасмурный город – ржавые листья, мокрые зонты на улицах, пестрые бульвары, ядовито-рыжие, словно облитые едкой краской. Осенью деревья в городе становятся каким-то инородным телом, словно в него ворвалась армия лесных партизан и уже захватила банк и почту. Когда проезжали через мост, по каналу плыла широкая баржа, мокро и плоско блестевшая от дождя.

Позже, когда выхолил на платформу, сзади кто-то деликатно прикоснулся к моему локтю. Оглянулся – моя студенческая знакомая, И. О. Мы не виделись уже лет десять. У нее все то же удлиненное и худое лицо, похожее на византийские иконы, точеный нос с горбинкой и веснушками, взбитые и растрепанные волосы, но в голосе появились новые глубокие и уверенные нотки: она объяснила это тем, что воспитывает двоих детей и поэтому должна иметь «авторитетный» тон. От неожиданности я начинаю много говорить – внешне живо и непринужденно, но внутренне в смятении и панике, поэтому весь разговор беспорядочно прыгает с одного на другое, грозя повиснуть в пустоте. После семи лет брака она недавно развелась с мужем, теперь сидит без денег, финансовое положение катастрофическое, ездит в поисках работы, ее старший сын скоро пойдет в школу и т. д. На эскалаторе мы стояли друг против друга почти вплотную, и я чувствовал от нее слабое веяние женственности. В такие минуты так просто и естественно обнять стоящую рядом женщину, что кажется непонятным и удивительным, почему это невозможно. Словно прочитав мои мысли, И. О. взяла меня обеими руками за плечи, давая мне понять, что эскалатор сейчас кончится, и на секунду мы действительно почти обнялись.

Инстинктивно я изменил свой маршрут так, чтобы расстаться с ней как можно раньше, и не ошибся: тем для разговора едва хватило, под конец мы уже молчали, не зная, что сказать друг другу. Напоследок она дала мне свой телефон (который я при каждой встрече из вежливости у нее спрашиваю и тут же забываю) и перед тем, как произнести номер, опасливо понизила голос и огляделась по сторонам, словно мы были двумя шпионами, договаривавшимися о явке. Наконец моя остановка: я выхожу, махнув рукой, и разговор обрывается так резко, что еще какое-то время крутится у меня в голове, как пущенное вхолостую колесо.

3 октября

Разговаривая с женщиной, я держу в руке конец нити, которая, если ее не отпускать, может завести очень далеко. Самый легкий флирт ведет к более серьезному, рано или поздно он заканчивается телесной близостью, доставляемое ею наслаждение – если дальше двигаться по той же нити – скоро прискучивает и надоедает, требует разнообразия, выдумки, изощренности, переходящей в извращенность; затем, ради обострения чувств, в ее орбиту втягиваются другие люди, постепенно сексуальность превращается в культ, в манию, которая, как и всякая мания, изолирует от мира, и в конце концов – поскольку природа сексуальной страсти, несомненно, дьявольская, – оказывается, что ты уже на самом дне «земного ада», вернее, был бы там, если бы у ада имелось дно. Разумеется, до такого логичного конца мало кто доходит, люди вообще непоследовательны, большинство останавливаются на промежуточных станциях. Но тогда, может быть, лучше и совсем не начинать.

4 октября

Читал свои старые тетради: толстые философские конспекты, дневники, наброски и куски произведений, из которых некоторые почти закончены, – сначала с интересом и вниманием, даже умилением, потом с все возраставшим чувством отвращения и упадка духа. Ничуть не радуют меня все эти мелко исписанные страницы, это архивное изобилие бумаги – и чем буйней брызжущая с них фантазия, чем красочней описания и острее мысли, тем в большее уныние я прихожу. С досадой и горечью я думаю о том, что потратил свою жизнь на бесполезную бумажную работу, из которой так и не вышло ничего ясного и цельного, ничего твердого, на что можно было бы опереться в тяжелую минуту и найти утешение и поддержку. Наоборот, вся эта сумбурная писанина лишает меня остатков мужества и приводит в глубкое отчаяние, словно я выгребаю из подвала чей-то чужой, неудавшийся и канувший в Лету труд и обреченно узнаю в нем не только свою прошлую, но и настоящую и будущую жизнь. Я вижу человека, который воображал, что обитает в бесконечно разнообразном и насыщенном духовном мире, а на самом деле сидел в клетке, влача скудные и немощные дни, – вижу с той ясностью удаленной перспективы, с какой судят об уже умерших.

6 октября

Вечером беседа с Ж., мужем моей племянницы: он входит, деликатно постучав, я сижу над раскрытой тетрадью, вот этим дневником, и при его входе не встаю, а продолжаю сидеть вполоборота на стуле, пока он садится рядом на диван. Темой разговора является завтрашняя всенародная «стачка»: он утверждает, что демонстрация народного протеста может положительно повлиять на действия правительства, а я высказываю скептические и пессимистические соображения. Эта нудная дискуссия длится до тех пор, пока Ж. вдруг не делает верное замечание, что будь он на моем месте – то есть имей работу, достаток и т.д., – он рассуждал бы так же, как и я, то есть терпимо и с абстрактной мудростью, но в его положении это невозможно: он должен действовать. Это умное высказывание, сделанное с точки зрения как бы третьего лица, сразу придало беседе верный угол зрения и тон, и я пожалел, что сделал его не я. Мне всегда хотелось уметь подняться в разговоре над плоскостью частного мнения и смотреть одновременно глазами всех его участников, всевидящим оком объемного и свободного всепонимания; я даже думал, что отчасти обладаю этим свойством.

7 октября

Вспомнилось, как давным-давно, в туманный и дождливый день, на мосту возле Васильевского спуска я решил следовать за маячившей впереди фигуркой девушки. У меня не было даже отдаленного намерения с ней познакомиться, я только с удовольствием фантазировал об этом, о ее повседневной жизни, о доме и квартире, где она живет, и когда она окончательно растворилась в моросящем дожде, почувствовал, что мое поведение жалко, но в то же время по-своему безупречно. Взять и выбрать посреди огромного мира одну живую душу, жадно прилепиться к ней душой, целиком впитать ее в себя, узнать все ее прошлое и настоящее вплоть до самых ничтожных деталей, крепко связать себя с ее судьбой, какой бы она ни была, безоглядно отдать ей себя, срастись и стать с ней одним целым – разве не такое чувство называется любовью?

9 октября

Один из современников Кьеркегора по фамилии Хайберг после многих месяцев непрерывного чтения Гегеля, которого он с трудом понимал, однажды вечером в гостинице вдруг в одно мгновение проник в смысл и суть гегелевской системы и постиг ее во всей полноте и единстве, причем это мгновение, как он пишет, «было важнейшим событием моей жизни, подарившим мне тот покой, ту уверенность, то чувство собственного достоинства, которых прежде я никогда не знал». Примерно в то же время другой современник Кьеркегора, Адлер, убежденный сторонник гегельянства, так же внезапно отвратился от этой философии и обратился в христианство, получив откровение, по крайней мере, не менее глубокое и несомненное, чем Хайберг. После этого оба жили, придерживаясь прямо противоположных точек зрения, но испытывая сходное чувство обладания самоочевидной и насущной истиной, которая не только наполнила их жизнь значением и смыслом, но, что гораздо существеннее, избавила их от страха перед жизнью, открыв источник неисчерпаемых душевных сил, каждодневного утешения и поддержки.

10 октября

Купив свой первый компьютер и установив его на стол, я почувствовал что-то вроде отторжения – такой замкнутой, чужой и враждебной вещью он вторгся в мою комнату. Мне было страшно за него садиться. Казалось невозможным совместить литературу – органически теплую и живую вещь – с этим бездушным монстром, соединившим лед абстрактной мысли с холодом кремниевых чипов. Потом я к нему притерпелся и привык, пробовал даже писать на компьютере, но в этом примирении все-таки осталось что-то насильственное, до сих пор неизжитое и таящее неразрешимое противоречие. Присутствие компьютера, по сути дела, устраняет литературу, делает ее устаревшей и ненужной, каким-то прошлым веком, в то время как сам он воплощает в себе дьявольский соблазн новых технологий, всяческой вообще новизны, которой надо отдаться или сдаться, приняв ее как новую веру, помириться и сжиться с ней, даже «наступив себе на горло», ради небывалого, пугающего, неотвратимо наступающего будущего.

12 октября

На эскалаторе метро несколько минут стоял позади священника, чувствуя его почти осязаемую физическую близость, странно волнуясь ею: ведь этот человек, может быть, еще час назад общался с Богом. Высокая шапочка, из-под которой торчит свернутая косица, дешевая тускло-синяя болоньевая куртка, под ней черная ряса до пят, через плечо на ремне перекинут новенький темно-серый матерчатый портфель, довольно красивый, я бы и сам от такого не отказался, с расстегнутой на боку «молнией» – он вынул из него книгу, которую читал на эскалаторе (мне было интересно, что это за книга, конечно же, «священная»). Потом пошел к выходу размеренной, слегка припадающей походкой, как бы разгребая ногами воду, – наверно, из-за привычки ходить в рясе.

В другой раз видел в метро просящего подаяние монаха: в подземном переходе текла река людей, а он стоял на противоположной стороне коридора в полном одиночестве, облаченный в свою длинную хламиду, с черной бородой и белым ящиком для сборов, неподвижный и безмолвный, как живая укоризна мирскому злу. Когда я рассказал об этом жене, она вспомнила о черной монахине на нашем рынке – мужеподобной, с темными усами, которая стоит у рыночных ворот и наводит робость на смущенных покупателей. По крайней мере, жена, проходя мимо, боится на нее смотреть.

13 октября

Осень в Сокольниках – это теплая хмарь октябрьского дня и щемящее чувство уличной сырости и наготы, как будто ходишь не в городе, а на сцене под открытым небом. Мокрая желтизна деревьев нагло маячит в переулках, бьет в глаза из-за забора школ и, словно нищий, показывает из-за угла прохожим остатки своего роскошного рубища: вот, мол, посмотри, как я был хорош, а теперь гнию и умираю, не проходи равнодушно мимо, брось на меня сочувственный и восхищенный взгляд.

14 октября

Кьеркегор советует отчаиваться, чтобы уверовать, но для этого нужно быть гораздо более глубокой и цельной натурой, чем я. Не каждому под силу нести большую тяжесть, и не всем больным прописывают одно и то же средство. Отчаяние может привести не к религиозному откровению, а к самоубийству, безумию, преступлению или апатии. Мой рецепт – не отчаиваться, а жить и прозябать, пока не умрешь или пока что-нибудь не взорвет тебя снаружи или изнутри.

Если меня что-то спасает, так это врожденная, наивная, ни на чем не основанная уверенность в своей незаурядности: каждый день мне кажется плацдармом, с которого начнется взлет. Пускай сегодня этого не произошло, но и следующий день в качестве такого плацдарма будет ничуть не хуже. Подростком я считал себя величайшим из живущих на земле людей или, по крайней мере, редким гением, призванным изумить все человечество. Как это ни смешно, почти такого же мнения я придерживаюсь и до сих пор. Упрямо, невзирая ни на что, я продолжаю думать о себе как об исключительном человеке, обладающем незаурядными способностями и выдающимся умом. Мне все мнится, что мои возможности просто не находят применения, что они лежат под спудом, придавленные неудачными обстоятельствами и скукой жизни, и что когда-нибудь, в подходящей ситуации, они явятся на свет и блеснут одной из своих неисчислимых граней. Только изредка, когда я вдруг осознаю, что мне уже далеко за тридцать и ничего из того, что мной уже написано, само собой не напечатается, а из того, что еще не написано (то есть фактически – всего), вряд ли когда-нибудь напишется, меня охватывает тоска, мрачная и безысходная, как у калеки, который задумался о марафонском беге и вдруг вспомнил, что сидит в инвалидной коляске и не может не только бегать, но даже встать. Потом эта минута трезвости проходит, и мечтательность снова затуманивает мне взгляд. Сладость моих фантазий заключается в том, что я начинаю в очередной раз припоминать и планировать, что должен буду написать в последующие годы: составляю график работы, в котором точно указано, какое именно произведение будет создано в такие-то месяцы такого-то года, и продолжаю этот список вплоть до самой смерти, запланированной то на сорок один, то на пятьдесят четыре, то на сорок восемь лет.

17 октября

Проснулся среди ночи от воплей и песен гулявшей под окном компании и полчаса лежал в темноте, вынужденный слушать их пьяные крики и назойливую музыку, которыми они перебудили половину дома. Чувствуя себя униженным, с беспомощной злобой мечтал, как расправился бы с этой бандой, будь я героем кинобоевика, но при этом отлично сознавал, что лучше вытерпеть несколько часов этой пытки (удвоенной тем, что рядом не спит усталая жена, которую ты не можешь защитить от разнузданных подонков), чем поставить себя в нелепейшее положение, медленно встав с постели, медленно одевшись и обувшись – не в тапочках же идти на улицу, – выйдя из подъезда и обратившись с увещеваниями, угрозами или чем-то там еще к невменяемым и незнакомым людям. Понемногу я дошел до белого каления, раздосадованный тем, что нельзя даже крикнуть им в окно, потому что оно закрыто сеткой от комаров, а голос у меня слабый, и бросить тоже нечем (разве что картошкой). Утешение, правда, очень слабое, нашел лишь в полумстительной, полухристианской мысли, что эти неприступные, самодовольные, торжествующие существа с громкими голосами и агрессивным смехом – в конце концов, всего лишь люди, что их веселье и торжество только временное и мнимое, потому что никакая оргия не может продолжаться бесконечно, как бы они того ни хотели; что рано или поздно им придется уступить сну, за которым неизбежно последует тяжелое похмелье; что, как бы они ни жили, их жизнь не может состоять из одного лишь пьяного разгула, а, как и у всех людей, состоит в основном из забот и бессмысленных страданий; что в конечном счете они вовсе не счастливы, а несчастны и, значит, достойны жалости.

18 октября

Спасению души среди прочего препятствует многообразие мира, изобилие его подробностей и мелочей, на которых душа останавливается с большей любовью, чем на широких и безвкусных обобщениях. В этих мелочах легко рассеяться и потеряться. По скудости своих возможностей или по природной склонности к мономании, душа обычно сосредотачивается только на одной или нескольких наиболее привлекательных для нее вещах (чаще всего тех, которые навязаны обстоятельствами жизни, профессией), и как только это происходит, остальные части мира перестают для нее существовать. Все ее силы устремляются к этим немногим концентрирующим точкам, образуя силовые узлы, властно управляющие периферией. В юности, когда структура интересов только складывается, ее еще можно перестроить, но с годами она превращается в прочную и «невзимаемую» крепость, куда только с чрезвычайным трудом способно проникнуть что-то новое.

Ум вообще очень негибкий инструмент: чтобы думать о чем-нибудь неординарном, его сперва надо разминать, разогревать, как спортсмена перед схваткой, иначе с непривычки он вывихнет себе все руки и ноги. Трудно представить себе такой прыжок ума, например, у человека, перебирающего в сарае картошку или греющегося у печки на осенней даче, среди скудной обстановки. Вот он сидит один в пустом холодном доме, в лицо ему дышит жар из топки; его взгляд, обводя комнату, задерживается на жестяном рукомойнике, прибитом к голой доске, на бревенчатых стенах, на шелушащихся луковицах, рассыпанных по табурету; его мысли связаны только с примитивными вещами, с едой, теплом: надо нарубить дров, принести воды – и вдруг, ни с того ни с сего, он сознает, что все это сотворено Богом, и не просто каким-то Богом, а Личностью, с которой он находится в непостижимой связи, что вообще есть и для чего-то нужно такое понятие, как Бог.

20 октября

Полная катастрофа с веб-страницей, даже худшая, чем я ожидал: она не только совершенно не понравилась директору, но, как оказалось, некорректно работает при высоких разрешениях, в чем виноваты только мои неопытность и недальновидность (точнее сказать – моя самонадеянность, ибо, завороженный идеей собственной одаренности и нетерпеливым ожиданием ее плодов, я на время становлюсь нечувствительным к недостаткам своей работы и допускаю глупейшие ошибки). Между тем, рассчитывая на более низкое разрешение монитора, я был почти доволен результатами своего труда, в который вложил, как мне казалось, всю меру прилежания, тщательности, выдумки и вкуса, на какую я только способен. Мысль, что надо переделывать все это заново и, скорей всего, в гораздо худшем виде, и что вместо ожидаемых мной похвал и даже восхищения я буквально опозорился, не оправдав возлагавшихся на меня ожиданий и представ в жалком свете заносчивого неумехи, ничем не способного подтвердить своих претензий, – мысль эта для меня невыносима. В том, что это случилось именно теперь, когда для меня было так важно реализовать себя хоть в чем-нибудь (впрочем, так было и всегда), мне видится какая-то насмешка, которая перечеркивает всего меня, все, что я когда-либо делал и способен сделать в будущем.

Вечером, стоя в ванной перед зеркалом, я уговаривал себя: не показывай, как ты уязвлен, сохраняй невозмутимый вид, отнесись к этому по-философски и, главное, не жалуйся жене. Но все-таки не выдержал: перед сном в постели излился перед женой длиннейшей жалобой на свою несчастную судьбу, перечислив все свои неудачи чуть ли не с младенчества. «Я ничего и никогда не добивался, все, что я делал, мне не удавалось, несмотря на все старания, я получаю лишь щелчки». При всем желании меня утешить жена не смогла привести ни одного примера, когда я действительно добился какого-нибудь заметного успеха, и это уязвило меня еще больше: втайне я надеялся, что она все-таки сумеет меня переубедить.

На следующее утро проснулся с тяжестью глубокой неудачи и носил ее в себе весь день, ожесточенный и отчаявшийся, не в силах ни думать о чем-нибудь другом, ни примириться с мыслью о своей несостоятельности. Как ни странно, это напоминает мне то время, когда я был влюблен и знал, что меня не любят; не мог отказаться от своей любви и не мог вынести того, что был отвергнут. Бесконечно веду внутренний монолог с директором, призванный обелить меня в его глазах, раздраженный и бессильный («не нравится, так делай сам»), и чувствую на себе чью-то мощную руку, с железной силой пригибающую меня к земле. Я таюсь в темноте, но меня поддерживает убеждение, что, если бы я пожелал выйти на свет и показать свое истинное лицо, во всем блеске его талантов и достоинств, все бы от изумления раскрыли рты. Поражение, подобное пережитому, лишает меня и этой поддержки.

23 октября

Вчера одна из декларанток, которой я ставил программу, во время разговора подошла ко мне сзади и шутливо обняла, навалившись на плечо тяжелой грудью. Мы знакомы с ней по работе уже много лет, когда-то между нами намечалось даже что-то вроде легкой склонности, которая погасла в корне, задушенная моей пассивностью и общей скукой жизни (странно, как вообще что-то может происходить в этой вязкой среде). Это крупная рослая женщина с короткой стрижкой, длинным лицом и выпуклыми глазами, немного похожая на ирландскую певицу Enya. Характер нервный и неуживчивый: быстрая речь, насмешливость, веселость, оживленность, но в то же время впечатление какой-то внутренней тяжести, даже затравленности, поскольку она, скорей всего, одинока, жизнь у нее скудна и неинтересна, на работе ее никто не любит, так как к ней трудно испытывать симпатию; к тому же с некоторых пор я заметил, что у нее подергивается голова. Жест ее был, конечно, не вполне невинный, но заведомо не имеющий никаких последствий, поэтому он не вызвал у меня ни смущения, ни волнения, я только как бы мысленно поднял брови.

Из недавних впечатлений: мальчик в электричке, певший вместе с отцом популярную песенку, – пронзительным, высоким, ненатуральным голосом. Растерянный полуглухой старик, который метался на остановке посреди пустынного проспекта на окраине Москвы и спрашивал меня, как попасть на какой-то Керамический проезд.

24 октября

С годами я все больше понимаю, что на самом деле должен был бы жить другой жизнью и в другой среде, среди других людей и обстоятельств, больше мне подходивших и приспособленных к тому, чтобы выявить мои особенности и скрытые возможности. Мне следовало расти и воспитываться в обществе, где воздействие чужих умов подвергло бы мой собственный правильной огранке, закрепив его в твердо очерченных границах. К несчастью, этого не произошло. Все эти годы мой душевный организм развивался неправильно, как растение без гравитации: одни зародыши в нем остались без развития, другие выжили, но сильно исказились, приобретя причудливый и мрачный вид. Не найдя своих границ, я стал расплывчатым и неопределенным, как облако, способное принимать любую форму, но не имеющее одной своей. Но все равно, я знаю и чувствую, что этот несбывшийся человек все еще жив во мне: иногда я слышу, как ему тесно и неудобно в своей темнице, как он там ворочается и шевелится, пытаясь вытянуть ноги и выпрямить спину.