Мое растерянное христианство

+

Позавчера вечером, вместо ожидаемой ссоры с женой, разговаривал с ней о Первом Вселенском соборе. Если бы христианство не было объявлено государственной религией, этот собор не мог бы состояться: все ограничилось бы перепиской между епископами, анафемствованием еретикам и отеческим внушением колеблющимся. Ересь, естественным образом развившись и растекшись, заглохла бы сама собой или теплилась бы на задворках основной доктрины. Удивительно, что никого из церковников не смущала мысль об объединении с властью, вследствие которого они впервые из гонимых и жертвующих за веру превратились в гонителей, опиравшихся на силу государства и с ее помощью посылавших непослушных в заключение, сжигавших книги и грозивших смертью за любое отклонение от догмы. Переход этот не только не нашел осуждения ни у кого из епископов, с жаром обсуждавших ересь Ария, а наоборот, преподносился как величайшее достижение и победа христианства, свидетельство его истинности и силы, как залог того, что вскоре оно распространится повсеместно и завоюет мир. Между тем, встав на этот путь, Церковь навсегда себя закабалила, впав в зависимость от власть имущих, пошла на множество компромиссов, развратилась сама и развратила других и дошла наконец до такого состояния, что многим – в том числе и мне – стало трудно верить, что такая земная Церковь может быть отражением Церкви Небесной. А ведь можно представить себе другую Церковь: терпимую к инакомыслию и еретичеству, противостоящую им только словом и примером, сосредоточенную на одном небесном и не знающую земного, Церковь не иерархическую, монолитную и пронизанную железной дисциплиной, а горизонтальную, объединенную лишь свободным духом, не боящуюся никакой заразы и в сохранении чистоты веры, как и во всем остальном, полагающуюся на благодать Господа и Божий промысел, а не на постановления соборов, поддержку правителей и суды инквизиции. Церковь, где не было бы императоров-ариан, королей-реформаторов и первосвященников, содержащих войска и ведущих войны.

+

Вопрос о естествах и лицах в Иисусе Христе логически неразрешим. Согласно принятому догмату две природы в Богочеловеке были соединены «нераздельно и неслиянно»: потому что если бы они соединились «раздельно», то мы не могли бы спастись через причастность к Божественной природе, а если «слиянно», то природа Бога претерпела бы изменение, что невозможно. Но если две природы объединились в одном лице, что-то неизбежно должно было измениться, – либо лицо, либо природа, либо то и другое вместе. Несторию представлялось естественным, что двум природам во Христе соответствуют и два лица, ибо иначе приходилось допустить, что человеческое естество в Иисусе не имело своего лица или что Бог-Слово претерпел некоторое изменение, когда, воплотившись в Богочеловека, стал олицетворять не только Божескую, но и человеческую природу. Если можно признать, что Лицо Бога-Слова не изменилось, приняв в Себя человеческую природу, то можно признать, что и естество Его не изменилось, слившись с человеческой природой, то есть став Богочеловеческой. Так или иначе, способ, каким две природы были связаны в Иисусе, по словам св. Кирилла Александрийского, остается «непознаваем и неизъясним». Соединение природ не понимается, а только постулируется в том смысле, что Христос был совершенным Богом и совершенным человеком, и, дабы Домостроительство не оказалось тщетным, Бог и человек должны существовать в нем обособленно: то есть «неслиянно», на известном расстоянии друг от друга, но и не настолько далеко, чтобы нельзя было мыслить их соединенными. Но мы не можем ничего сказать ни о том, что их держит вместе, ни о том, что разделяет. Я не осмеливаюсь утверждать, слились природы или не слились, потому что, если меня спросят, как это произошло, я не смогу ответить ничего вразумительного. Или, сказав, что две природы слились в одну, я буду подразумевать при этом то же самое, что другие утверждают, говоря о нераздельности и неслиянности.

+

В очередной раз спорили на кухне с женой, на этот раз о предопределении. Кухня – наш дискуссионный клуб, мы разговариваем каждый день после обеда, это способствует хорошему пищеварению. Говорим громко, с раздражением, на грани ссоры. Я задаю вопросы и провоцирую, расшатывая устои, а жене достается трудная роль ответчика и защитника догматов.

+

Церковь вызывает сочувствие и симпатию, когда она гонима, когда мир отвернулся от нее и она стоит в стороне, словно оплеванный святой, заповедником духовной благости и истины. Вспоминаются ее учителя, подвижники, отцы, принявшие мученический крест и засвидетельствовавшие свет Христовой веры. Но можно вспомнить и другое – что в пору своей силы, царствуя в умах и странах, Церковь проявляла самые скверные свои качества: мракобесие, нетерпимость, сухой и безжалостный догматизм, грубую воинственность, низкопоклонство перед властями. И поскольку ни в одном из своих действий она, по-видимому, не раскаивается (поскольку по определению не может ошибаться), то можно ожидать, что в благоприятных для нее обстоятельствах все повторится снова.

+

Обращение в православную веру было бы для меня не просто нравственным подвигом самоотречения, а прямым насилием над своей душой. Я не могу избавиться от чувства неестественности и принужденности такого поступка, как если бы установлению веры мешало не что-то внутри меня, а я весь целиком, и для того, чтобы уверовать, мне следовало бы родиться заново, – не в духовном смысле, а фактически, в утробе, как рождаются младенцы.

+

Как ни странно, я считаю за свою заслугу то, что не являюсь ортодоксальным христианином. Если бы я действительно уверовал, бесповоротно обратился бы к Богу, надел бы священнические одежды, то со мной уже не о чем было бы разговаривать, мое мнение стало бы мнением вышестоящего церковного начальства, печать на мне была бы окончательно поставлена и тема закрыта. Зато мое отщепенство может сойти за проявление свободомыслия, за широту взглядов, независимость позиции, с которой я могу покритиковать и Церковь, и безбожников, и оккультистов, оставаясь в то же время надо всеми или, по крайней мере, в стороне от всех.

+

Меня, как Буриданова осла, раздирают два противоположных устремления и две взаимоисключающие цели. Одна – это целиком и полностью отдаться православной Церкви, перестать упрямиться, грешить и мудрствовать, оспаривая и с пристрастием обсуждая любое ее слово, а бесхитростно и просто, с открытым сердцем, благодарностью и умилением признать и принять Христа и в придачу все, что говорили, писали и установили в качестве догматов церковные соборы и отцы: включая адские муки, непонятное мне избранничество и еще множество недоумений и вопросов, которых я так и не разрешил. Было бы прекрасно войти наконец в церковное общение, стать прихожанином, каждодневно посещать храм, службы, исповедоваться и причащаться, соблюдать посты, молиться по утрам и перед сном, чувствуя себя единым целым с чем-то более великим и важным, чем я сам; жить бодро, строго, сосредоточенно, светло, вычистив многолетний сор в своей душе; обрести незыблемую веру и пребывать в любви и истине, а не в вечных сомнениях и раздоре с самим собой. Другая возможность – остаться тем, что я есть, то есть одиноким искателем истины в своей высшей точке и сластолюбивым, ленивым и тупым скотом – в низшей; быть полувосторженным, полуциничным созерцателем, праздно философствующим скептиком, ничего не принимающим на веру и дотошно докапывающимся до мельчайших деталей каждого утверждения и постулата, доводя их до логического и чаще всего абсурдного конца; но зато иметь возможность рассуждать обо всем смело и нескованно, без оглядки на авторитеты, полагаясь только на свою интуицию, опыт и широкое понимание жизни.

+

Плохо то, что, придя в Церковь, я буду обязан принять все те внешние обряды, традиции и наслоения, которыми она обросла за двадцать столетий. Я буду читать Четьи-Минеи, слушать хоровое пение и поклоняться мощам, соблюдать правила и формы, которые хотя и не обязательны для всякого уверовавшего во Христа и не вытекают прямо из этой веры, но являются неизбежным следствием прихода в определенное общество, имеющее свой дух и тон. Давние события истории, легенды о местных святых, тип национальной культуры, тысячи мелочей, часто неизвестно откуда взявшихся, но освященных временем и авторитетом Церкви, будут насиловать мои пристрастия и вкусы, принуждая в то же время отказаться от всего, что было дорого и соприродно сердцу: благородного стоицизма римлян, греческой наготы, китайских причуд дао, японского дзен, кодекса чести мушкетеров, величия Наполеона, красоты декаданса, капризов рококо. Даже интонация, с которой принято выражать свои мысли, в православии закреплена определенной, величественно-благостной манерой, каковую, очевидно, придется усвоить и мне, несмотря на то что она нравится мне не больше, чем расписные ложки или русская окрошка. Все это, конечно, может показаться незначительным по сравнению со спасением души, но поневоле делается страшно, что сама эта душа будет деформирована и искривлена, как тело узника, посаженного в каменный мешок.

+

Примирись со всей жестокостью, злом и несправедливостью в мире, признав, что это почему-то нужно для Бога. Сделай это из простого рассуждения, что лучше признавать это и верить в благого Бога, чем не верить ни во что. Неужели ты действительно стараешься найти какую-то другую истину, отличную от христианской, и притом такую, которая могла бы все объяснить и во всем тебя устроить?

Два возражения: во-первых, такое примирение может быть только теоретическим, при первом же столкновении с реальным злом ты увидишь его несостоятельность, зло опять станет необъяснимо и невыносимо, снова вызовет отчаяние и ужас, которые, в конечном счете приводят к богохульству. Во-вторых, раз уж ты дошел до того, чтобы отказаться от собственного разума, может быть, все-таки стоит попробовать рискнуть и поискать другую истину, возможно, именно этого ждет от тебя Бог: пойти на риск «потери» души и через это обрести спасение. В тумане брезжит новая истина, не отвергающая христианства, а включающая его в себя, неизведанная, свежая, огромная, как неоткрытый материк.

+

Землетрясение в Турции, 7000 убитых. Длинная цифра, семерка и три нуля: семерка – крест, нули – условное обозначение длинного перечня исчезнувших душ. Не хочется даже думать, какой смысл может быть во всем этом с точки зрения «Провидения» (грудные дети, сутками задыхающиеся в темноте под завалами, заживо замурованные, сходящие с ума люди всех возрастов, добрые, злые, грешные, обычные). Может быть, никакой «жалости» и не должно быть у Бога, это «слишком человеческое» чувство, праведность, вера, спасение и неведомые нам цели Промысла гораздо важнее, чем чья бы то ни было жизнь, в конце концов, все человечество висит на волоске, оно уже давно могло бы целиком погибнуть при потопе, а это не какие-то там семь тысяч. К тому же у таких катастроф есть свои положительные стороны, они подавляют людей (тех, кто остался жив) грандиозностью происходящего, заставляя их позабыть про свои мелкие дрязги: например, греки на время помирились с турками и теперь оказывают им помощь. Катастрофа – это средство очищения, призыв очнуться. Жаль только, что теперь почти никто, даже в таких исключительных случаях, не вспоминает о Боге.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кто такие эти «боги», еще надо разобраться. Ветхий и Новый Завет не отрицают существования богов, о них несколько раз упоминается в Псалмах и у апостола Павла: это некие прежние, дохристианские, как бы младшие боги, о которых не говорится ни в отрицательном, ни в положительном смысле, или, скорее, в отрицательном, но только постольку, поскольку эти «боги» берут на себя полномочия и прерогативы подлинного Бога или, еще точнее, поскольку таковыми их наделяет сам человек. Похоже, что если бы «боги» знали свое место, в них не было бы ничего дурного: они вполне сгодились бы как вспомогательные, служебные духи, скромно реализующие выделенную им норму ответственности, но не как представители Божества, навязывающие человеку слишком низменные и земные представления о жизни.