Бажаник. Наследница пепельной зари. Часть 3.

Они пошли дальше, и лес становился светлее, и воздух становился легче, и нити, которые тянулись от Миры, начали распутываться, как будто лес признал их, как будто лес позволил им пройти. Ясен и Лада шли следом, и их нити переплетались, и они не говорили, они просто были, как мост, как сеть, как жизнь. И когда они вышли на поляну, где деревья расступились и небо показалось над головой, Мира остановилась и обернулась, и она посмотрела на лес, и в этом взгляде было что-то, что было больше, чем благодарность, больше, чем уважение, больше, чем всё.

— Спасибо, — сказала Мира, и её голос был тихим, но твёрдым. — Ты не враг, ты — страж, ты — мост, который проверяет, достоин ли ты помнить, и я помню, я помню всё, и я несу это с собой.

Лес ответил, не словами, не звуком, а чувством, и в этом чувстве было что-то, что было похоже на покой, на принятие, на жизнь. Мира улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, что заставило Вельмира посмотреть на неё иначе, потому что он увидел, как она выросла, как она стала не просто мостом, а чем-то большим, чем-то, что умеет говорить с лесом, с камнем, с водой, со всем.

— Тогда идём, — сказала Мира, и её голос был твёрдым, как кремень. — Дальше, вместе, потому что мост стоит, зовёт, ведёт, держит, и мы должны делать то же самое, даже если не знаем, что будет дальше, даже если боимся, даже если всё рушится.

Мира и её спутники входят в древний лес, где когда-то жили ведуны, и лес активно влияет на путников: мысли путаются, направление теряется, каждый видит своё самое большое сожаление. Велес предупреждает, что лес не любит чужаков и проверяет, достоин ли ты помнить. Мира видит свою мать, Вельмир — свою сестру, но оба не поддаются и проходят испытание. Лес признаёт их и позволяет пройти. Мира понимает, что лес — это не просто место, а живое существо, которое тоже часть моста, и что она должна научиться с ним говорить, а не просто проходить сквозь него.

Эпизод 2: «Когда незнакомец становится братом по дыханию»

«Незнакомец — это не тот, кого ты не знаешь. Незнакомец — это тот, кого ты ещё не успел узнать. И мост между вами — не слово, не жест, а дыхание. Одно на двоих. Но мост стоит, зовёт, ведёт, держит. И тот, кто стоит слишком долго, должен научиться уважать чужой выбор — даже если этот выбор — не идти.»

Лес кончился внезапно, как обрывается дыхание, и за последним поворотом тропы деревья расступились, и перед ними открылась долина, зажатая между двумя скалами. Скалы были серые, гладкие, как бивни древнего зверя, и на одной из них, на самой вершине, был высечен лик,не человеческий, не звериный, а какой-то третий, и этот лик смотрел вниз, на деревню, раскинувшуюся у подножия. Деревня была маленькой, всего двенадцать домов, сложенных из серого камня, с крышами из дёрна, поросшего жёсткой травой, и дома стояли по кругу, как на старом капище, и в центре этого круга возвышался камень, невысокий, вросший в землю, с отверстием посередине, через которое была видна земля. Люди в деревне были одеты в серые холщовые рубахи, подпоясанные верёвками, и лапти из чёрного лыка, которое выглядело так, будто его обуглили, и они не разговаривали, они просто стояли и смотрели на вошедших, молча, настороженно, но без враждебности.

Мира остановилась на краю деревни и подняла руку, чтобы спутники остановились тоже, потому что она чувствовала нити, не золотые, как у жителей Костного Брода, а серые, тусклые, как пепел, но живые, и эти нити тянулись от этих людей к ней, и в этих нитях была не вражда, а что-то другое, что-то, что было похоже на страх, и на надежду, и на что-то среднее между ними. Из ближайшего дома вышла женщина, высокая, прямая, с седыми волосами, заплетёнными в две косы, которые падали на грудь, как две змеи, и в руках она держала деревянное блюдо, на котором лежал чёрный хлеб и горка серой соли, и она остановилась в трёх шагах от Миры и заговорила на языке, которого Мира не знала, но поняла через нити, не словами, а чувствами.

— Кто вы такие и зачем пришли в нашу деревню? — спросила женщина, и её голос был низким, как гул подземной реки. — Мы не любим чужих, потому что чужие приносят беду, чужие приносят боль, чужие приносят смерть, и мы не хотим ни того, ни другого, ни третьего.

Мира шагнула вперёд, медленно, не как завоеватель, а как гость, и она не касалась меча, не поднимала рук, не делала резких движений, она просто шла, и в этом движении было что-то, что заставило серые нити этих людей задрожать, не от страха, а от чего-то другого, от узнавания, от памяти, от чего-то, что было похоже на надежду.

— Я Мирослава, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным. — Мост. Я пришла с жизнью, с надеждой, с теплом, я не приношу беду, я приношу память, я приношу дыхание, я приношу мост.

Женщина смотрела на неё долго, так долго, что Мира начала чувствовать, как серые нити тянутся к ней, как они касаются её золотых нитей, как они пробуют, проверяют, ищут, и потом женщина опустила блюдо с хлебом и солью на землю, и в этом жесте было что-то, что заставило сердце Миры биться спокойнее, потому что это был не отказ, это было приглашение, это был обряд, хлеб и соль, жизнь и память, пепел и вода, мост.

— Мы — те, кто остался, — сказала женщина, и её голос дрогнул, как тростник на ветру. — Мы — те, кто не ушёл, те, кто не стал пепельным, те, кто не стал болотником, мы — забытые, мы — те, кто потерял память, давно, очень, и мы не помним, кто мы, мы не помним, откуда пришли, мы помним только камень, и лик, и ждать, и мы ждали так долго, что забыли, чего ждём, и мы ждали так долго, что забыли, зачем ждём, и мы ждали так долго, что забыли, кто мы есть.

Мира посмотрела на скалу с высеченным ликом, на камень с отверстием, на серые дома, на серых людей, и она поняла, что это место не просто деревня, это мост, такой же, как она, только сломанный, забытый, ждущий, и она подошла к женщине, взяла её за руку, сухую, холодную, но живую, и в этом прикосновении было что-то, что заставило серые нити вспыхнуть, не ярко, не золотом, голубым, как небо перед рассветом, как вода в горном ручье, как первый вдох ребёнка.

— Тогда дышите, — сказала Мира, и её голос был твёрдым, как кремень. — Со мной, сейчас, вдох вода, выдох огонь, и пустота уйдёт, не сразу, но уйдёт, потому что мост — это не память, мост — это жизнь, а жизнь — это дыхание.

Женщина закрыла глаза, и её грудь поднялась, медленно, тяжело, как у человека, который забыл, как дышать, и Мира держала её руку, чувствуя, как серые нити дрожат, как они натягиваются, как они рвутся, и как они сшиваются заново. Вельмир подошёл с другой стороны, встал рядом, и его нити, золотые, живые, потянулись к серым нитям, как руки брата, а Ясен и Лада встали позади, и их нити тоже потянулись, а Велес встал рядом с Мирой, и его нити, серые, но с проблесками золота, потянулись ко всем. Но потом женщина открыла глаза, и в них был не свет, не благодарность, а страх, настоящий, живой, и она отшатнулась от Миры, и её голос, когда она заговорила, был полон ужаса.

— Нет, — сказала женщина, и её голос дрожал, как тростник на ветру. — Не надо, я не хочу, я не хочу вспоминать, потому что помнить — это больно, помнить — это тяжело, помнить — это смерть, и я не хочу умирать, я хочу остаться здесь, в тишине, в покое, в забвении, потому что забвение — это милосердие, а память — это кара.

Мира смотрела на неё, и в её груди росло что-то, что было похоже на страх, потому что она не ожидала этого, она думала, что все хотят вспомнить, что все хотят пробудиться, что все хотят быть частью моста, но она ошибалась, и это было честно, и это было страшно. Другие жители деревни начали выходить из домов, и они смотрели на Миру, и в их глазах был тот же страх, и тот же отказ, и та же мольба, и один старик, сгорбленный, с лицом, изрезанным морщинами, шагнул вперёд и заговорил.

— Мы не хотим вспоминать, потому что помнить — это больно, — сказал старик, и его голос был скрипучим, как несмазанное колесо. — Мы забыли своих детей, мы забыли своих жён, мы забыли свои дома, и это больно, но это наша боль, и мы не хотим, чтобы кто-то забирал её у нас, даже если этот кто-то хочет нам помочь, потому что помощь — это насилие, если её не просят.

Мира смотрела на него, и в её глазах, серо-голубых с золотыми искрами, было что-то, что заставило её замолчать, потому что она поняла, что он прав, что помощь — это насилие, если её не просят, что мост — это не приказ, а приглашение, что она не имеет права пробуждать тех, кто не хочет пробуждаться. Она опустила руку и посмотрела на Велеса, и в этом взгляде был вопрос, который она не хотела задавать, но должна была, потому что иначе они не найдут ответа.

— Что нам делать? — спросила Мира, и её голос был тихим, но твёрдым. — Мы не можем заставить их, мы не должны заставлять их, но мы также не можем оставить их здесь, в забвении, в пустоте, в смерти при жизни.

Велес смотрел на неё, и в его серых глазах, уже не мёртвых, было что-то, что заставило сердце Миры биться спокойнее, потому что это была не ярость, не страх, а что-то другое, что-то, что было похоже на понимание, потому что он сам был пустотой, он сам был забытым, он сам не хотел вспоминать, и он знал, как это страшно, и как это больно.

— Я был таким, как они, — сказал Велес, и его голос был тихим, но твёрдым. — Я был пустотой, я не хотел вспоминать, я не хотел чувствовать, я не хотел жить, но ты не заставила меня, ты просто была рядом, ты просто дышала со мной, ты просто ждала, и я сам захотел, я сам вспомнил, я сам вернулся, потому что мост — это не приказ, мост — это приглашение, и тот, кто не хочет идти, имеет право остаться.

Мира смотрела на него, и в её груди росло что-то, что было похоже на понимание, потому что она знала, что он прав, что она не может заставить их, что она может только быть рядом, что она может только дышать с ними, что она может только ждать, пока они сами захотят. Она обернулась к жителям деревни и заговорила, и её голос был тихим, но твёрдым, как кремень.

— Мы не будем вас заставлять, — сказала Мира, и её голос был честным, потому что она не хотела лгать, не хотела прятаться, не хотела притворяться. — Мы не будем вас пробуждать, мы не будем вас спасать, мы просто будем рядом, мы просто будем дышать с вами, мы просто будем ждать, и, если вы захотите мы поможем, а если не захотите, мы уйдём, потому что мост — это не клетка, мост — это свобода, и тот, кто не хочет идти, имеет право остаться.

Жители деревни молчали, и в этом молчании было что-то, что было больше, чем страх, больше, чем отказ, больше, чем всё, потому что они не ожидали этого, они думали, что мост придёт и заберёт их, но мост не забирал, мост предлагал, и это было честно, и это было живо. Женщина с седыми косами посмотрела на Миру, и в её глазах было что-то, что заставило сердце Миры биться спокойнее, потому что это была не благодарность, не радость, а что-то другое, что-то, что было похоже на уважение.

— Ты не такая, как другие, — сказала женщина, и её голос был тихим, но твёрдым. — Другие приходили и забирали, другие приходили и ломали, другие приходили и убивали, а ты пришла и осталась, ты пришла и дышала, ты пришла и ждала, и это — мост, настоящий, живой.

Мира улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, что заставило женщину улыбнуться в ответ, впервые за много лет, впервые за целую жизнь, впервые за целую вечность. К вечеру некоторые из жителей деревни подошли к Мире, и они сели рядом с ней, и они дышали вместе, вдох вода, выдох огонь, и некоторые вспомнили, не всё, но что-то, имена, лица, песни, и они плакали, и они смеялись, и они обнимались, и в этом воспоминании было что-то, что заставило сердце Миры наполниться теплом. Но другие остались в стороне, и они смотрели на тех, кто вспомнил, и в их глазах был страх, но не перед Мирой, а перед собой, потому что они боялись, что тоже захотят, и что это будет больно, и что они не выдержат.

Мира смотрела на них, и в её груди росло что-то, что было похоже на понимание, потому что она знала, что не все хотят быть спасёнными, и что она должна научиться уважать чужой выбор, даже если он кажется ей неправильным. Она встала и подошла к тем, кто остался в стороне, и она села рядом с ними, и она не говорила, она просто дышала, и в этом дыхании было что-то, что было больше, чем слова, больше, чем прикосновения, больше, чем всё, это был мост, мост, который стоит, зовёт, ведёт, держит, и тот, кто стоит, уважает тех, кто не идёт.

— Я не буду вас заставлять, — сказала Мира, и её голос был тихим, но твёрдым. — Я просто буду здесь, и если вы захотите, я помогу, а если не захотите, я уйду, но я не забуду вас, потому что мост — это не только те, кто идёт, мост — это и те, кто остаётся, и я уважаю ваш выбор, даже если он кажется мне неправильным.

Старик с посохом посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, что заставило сердце Миры биться спокойнее, потому что это была не благодарность, не радость, а что-то другое, что-то, что было похоже на принятие.

— Ты — мост, — сказал старик, и его голос был скрипучим, как несмазанное колесо. — Настоящий, живой, и я не знаю, вспомню ли я когда-нибудь, но я знаю, что ты не заставишь меня, и это — самое главное, самое важное, самое живое.

Мира улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, что заставило старика улыбнуться в ответ, и она встала, и она пошла к своим, к Вельмиру, к Ясену, к Ладе, к Велесу, и она посмотрела на них, и в её глазах, серо-голубых с золотыми искрами, было что-то, что заставило их понять: она изменилась, она выросла, она стала не просто мостом, а чем-то большим, чем-то, что умеет уважать чужой выбор, даже если этот выбор — не идти.

— Тогда идём, — сказала Мира, и её голос был твёрдым, как кремень. — Дальше, вместе, потому что мост стоит, зовёт, ведёт, держит, и мы должны делать то же самое, даже если не знаем, что будет дальше, даже если боимся, даже если всё рушится.

Мира и её спутники приходят в деревню забытых, где жители не хотят принимать помощь, потому что боятся, что мост заберёт у них последнее, что у них есть — их изоляцию, их забытьё, их покой. Женщина с седыми косами говорит: «Мы не хотим вспоминать, потому что помнить — это больно». Велес, как бывший Пепельный пастырь, объясняет жителям, что он понимает их страх, потому что сам был пустотой, и что он нашёл выход, и что они тоже могут. Мира задумывается: имеет ли она право пробуждать людей, которые не хотят пробуждаться? Может быть, мост — это не всегда добро? Она решает не заставлять, а просто быть рядом, дышать с ними, ждать. Некоторые жители вспоминают, другие остаются в стороне. Мира понимает, что не все хотят быть спасёнными, и что она должна научиться уважать чужой выбор, даже если он кажется ей неправильным.

Эпизод 3: «Кормление камня»

«Камень не помнит слов. Камень помнит дыхание. И тот, кто дышит с ним, становится его памятью — даже если сам давно забыл, кем был. Но мост стоит, зовёт, ведёт, держит. И тот, кто кормит камень, должен помнить: камень тоже может кормить.»

Ночь в деревне забытых опускалась неспешно, будто сама тьма не решалась накрыть это место слишком быстро, и небо сделалось густо-синим, как чернила, разлитые по пергаменту, и в нём проступили звёзды, крупные, чужие, молчаливые. Мира сидела у костра, поджав под себя ноги, и пламя отражалось в её серо-голубых глазах двумя живыми искрами, а рядом, плечом к плечу, устроился Вельмир, и его рука лежала на её колене, тяжёлая и тёплая, как нагретый солнцем камень. Ясен и Лада сидели поодаль, и их нити, золотые, переплетённые, тянулись друг к другу даже сквозь сгущающуюся тьму, как две реки, которые не могут разойтись, а Велес сидел у края поляны и молчал, и в его серых глазах, уже не мёртвых, было что-то, что было похоже на ожидание.

Ведана вышла последней, опираясь на клюку из кривого дуба, и каждый её шаг отдавался глухим стуком в груди Миры, потому что Ведана была старой, очень старой, и её лицо напоминало кору древнего дерева, изрезанную морщинами, а глаза были серыми, как пепел, но живыми, и в них не было пустоты, в них была память, единственная память на всю деревню. Она подошла к костру, опустилась на землю, тяжело, медленно, как опускается на дно реки утопленник, и посмотрела на Миру, долго, внимательно, так, как смотрят на того, кого ждали много лет и уже перестали надеяться.

— Ты чувствуешь камень, — сказала Ведана, и это был не вопрос, потому что она знала ответ, она знала его уже много лет, с тех пор как сама пыталась уйти из этой деревни и не смогла.

— Чувствую, — ответила Мира, и её голос был тихим, но твёрдым. — Он живой, он дышит, он помнит, и я не знаю, что он хочет от меня, но я знаю, что он ждёт.

Ведана кивнула, медленно, тяжело, но с облегчением, будто с её плеч сняли груз, который она несла в одиночку всю жизнь, и потом она заговорила, и её голос, скрипучий, как несмазанное колесо телеги, поплыл над костром, и в этом голосе была не только мудрость, но и боль, старая, глубокая, живая.

— Когда-то я была молодой, — сказала Ведана, и её глаза смотрели не на Миру, а куда-то сквозь неё, в прошлое, которое не хотело уходить. — Я хотела уйти из этой деревни, я хотела увидеть мир, я хотела жить, как живут другие люди, но камень не отпустил меня, и я осталась, и я не знаю, было ли это проклятием или благословением, но я знаю, что камень не отпускает тех, кто ему нужен.

Мира смотрела на неё, и в её груди росло что-то, что было похоже на понимание, потому что она тоже чувствовала, что камень не отпустит её, что он будет держать её, пока она не сделает то, что должна, и она не знала, что это, но она знала, что это будет больно.

— Тогда расскажи мне, — сказала Мира, и её голос был тихим, но твёрдым. — Расскажи мне об обряде, расскажи мне, что я должна делать, расскажи мне, почему камень ждёт меня, а не кого-то другого.

Ведана встала и пошла к камню, и Мира пошла за ней, и Вельмир хотел пойти тоже, но Мира остановила его одним движением руки, не резким, не властным, а мягким, как будто просила подождать, потому что она знала, что этот обряд не для воинов, этот обряд для тех, кто помнит, для тех, кто может. Ведана опустилась на колени перед камнем и жестом показала Мире сделать то же, и Мира опустилась, и камень был холодным, но под ладонями он был тёплым, как будто внутри него что-то жило, что-то, что ждало.

— Мы называем это «кормлением камня», — сказала Ведана, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Мы приносим хлеб и соль, кладём в отверстие, и говорим слова, слова, которые никто не помнит, но камень помнит, камень всегда помнит, и он ждёт, он всегда ждёт, потому что камень — это не просто камень, камень — это сердце моста.

Она достала из-за пазухи маленький холщовый мешочек, развязала его и высыпала на ладонь горсть зерна, рожь, пшеницу, ячмень, потом достала щепоть соли и кусочек чёрного хлеба, и она положила всё это в отверстие камня, медленно, торжественно, как кладут подношение богам.

— Повторяй за мной, — сказала Ведана. — Не словами, сердцем, ты — мост, ты можешь, и камень тебя услышит, потому что камень слушает не ушами, а дыханием.

Она закрыла глаза и заговорила на древнем языке, том самом, которого Мира не знала, но понимала через нити, и слова были не словами, а чувствами, памятью, болью, надеждой, и Ведана говорила о тех, кто был до них, о тех, кто ушёл, о тех, кто остался, о тех, кто будет, и она говорила о мосте, который был сломан, о мосте, который нужно починить, о мосте, который зовёт. Мира закрыла глаза и почувствовала, как что-то внутри неё отзывается на эти слова, не разум, не память, что-то глубже, что-то, что было в крови, что-то, что было в костях, что-то, что было в ней с самого начала, и она открыла глаза и посмотрела на камень, и камень ответил.

Не словами, не звуком, светом, слабым, голубым, живым, и он шёл из отверстия, как будто внутри камня зажглась свеча, и Ведана ахнула и отшатнулась, и люди вокруг костра замерли, и Вельмир шагнул вперёд, но Мира остановила его, не рукой, а взглядом, и она положила обе ладони на камень, и свет стал ярче, не слепящим, а тёплым, как свет от печи в зимний вечер. Мира чувствовала, как нити, не серые, не золотые, а голубые, как небо перед рассветом, тянутся от камня к ней, от неё к камню, от камня к людям, от людей к небу, и она видела то, что не видела раньше: как три мира, Явь, Навь и Правь, связаны тонкими нитями, которые тянутся через камень, через деревню, через всё, и эти нити были не разорваны, они были спутаны, и их нужно было распутать, не разорвать, не соединить, распутать.

Но потом что-то пошло не так. Камень начал забирать больше, чем должен был, и Мира почувствовала, как что-то уходит из неё, не сила, не память, а жизнь, медленно, по капле, как вода из треснувшего кувшина, и она хотела отнять руки, но не могла, потому что камень держал её, камень не отпускал её, камень хотел её, всю, до дна. Она почувствовала, как трещины на её руках становятся глубже, как кровь течёт из носа, как серый свет в её трещинах становится ярче, и она поняла, что камень — это не просто часть моста, камень — это его сердце, и если она не научится его контролировать, он поглотит её.

— Ведана! — крикнула Мира, и её голос был хриплым, как у человека, который долго молчал. — Что делать? Он не отпускает меня! Он забирает больше, чем я могу отдать!

Ведана смотрела на неё, и в её глазах, серых, как пепел, был страх, но не за себя, а за Миру, и она шагнула вперёд, и она положила свою руку на руку Миры, и она задышала, медленно, ровно, живо, вдох вода, выдох огонь, и Мира начала дышать вместе с ней, и камень начал отпускать, медленно, неохотно, но отпускать, и свет погас, и Мира упала на землю, и Вельмир подхватил её, крепко, сильно, так, что больно, так, что хорошо, и в этом объятии было что-то, что заставило её сердце биться спокойнее.

— Ты жива, — сказал Вельмир, и его голос был хриплым, как у человека, который долго молчал, но в этом голосе была не ярость, не страх, а что-то другое, что-то, что было похоже на любовь. — Ты жива, и ты не стала им, и это самое главное, самое важное, самое живое.

Мира смотрела на него, и в её глазах, серо-голубых с золотыми искрами, были слёзы, не горькие, не печальные, а другие, те, что текут, когда находишь то, что считал потерянным, и она взяла его руку, большую, шершавую, живую, и прижала к своей груди, к оберегу, который пульсировал ровно и тепло.

— Я поняла, — сказала Мира, и её голос был твёрдым, но в этом голосе была боль. — Камень — это не просто часть моста, камень — это его сердце, и если я не научусь его контролировать, он поглотит меня, не сразу, не завтра, но поглотит, и тогда всё рухнет, всё, включая тебя, включая Зарю, включая всех.

Ведана подошла к ней, и в её глазах, серых, как пепел, было что-то, что заставило сердце Миры биться спокойнее, потому что это была не благодарность, не радость, а что-то другое, что-то, что было похоже на знание.

— Ты можешь распутать, — сказала Ведана, и её голос был тихим, но твёрдым. — Но не одна, со всеми, с нами, с ним, с ними, со всеми, кто стал мостом, потому что мост — это не один, мост — это все, вместе, всегда, и камень это знает, и камень это чувствует, и камень это ждёт.

Мира смотрела на неё, и в её груди росло что-то, что было похоже на понимание, потому что она знала, что Ведана права, что она не может сделать это одна, что она не должна делать это одна, что мост — это не она, мост — это все, и она убрала руки от камня, и свет погас, медленно, неохотно, как будто камень не хотел отпускать её, но Мира знала, что он не отпустил, он просто ждал, ждал, когда она вернётся, когда они все вернутся, когда мост будет достроен.

— Тогда начнём, — сказала Мира, и её голос был твёрдым, как кремень. — Сначала, с обряда, с кормления камня, с памяти, с моста, потому что мост стоит, зовёт, ведёт, держит, и мы должны делать то же самое, даже если не знаем, что будет дальше, даже если боимся, даже если всё рушится.

Ночью в деревне забытых Ведана рассказывает Мире свою личную трагедию: когда-то она пыталась уйти из деревни, но не смогла, потому что камень не отпустил её. Во время обряда «кормления камня» что-то идёт не так: камень начинает забирать больше, чем должен, и Мира чувствует, что теряет часть себя, трещины на её руках становятся глубже, кровь течёт из носа. Ведана помогает Мире остановить камень. Мира понимает, что камень — это не просто часть моста, а его сердце, и что, если она не научится его контролировать, он поглотит её. Ведана говорит, что Мира может распутать нити, но не одна, а со всеми, кто стал мостом. Мира соглашается и решает начать обряд.

Эпизод 4: «Когда чужая память становится твоей»

«Телепатия — не дар. Это долг. Ибо тот, кто касается чужой памяти, оставляет в ней часть себя — даже если сам этого не хочет. Но мост не идёт — он стоит, зовёт, ведёт, держит. И тот, кто входит в чужую память, должен помнить: ты можешь выйти оттуда другим. Или не выйти вообще.»