Бажаник. Наследница пепельной зари. Часть 3.

Он не был врагом, не был чужим, он был чем-то, что было частью её самой, потому что мост, который она создала, реагировал на него, как реагирует тело на болезнь, не сопротивлением, а узнаванием. Она открыла глаза и посмотрела в ту сторону, откуда шёл ветер, и увидела его. Он стоял на границе деревни, там, где зелёная земля встречалась с пепельной степью, и не двигался не потому, что не мог, а потому, что ждал. Он был один, без войска, без свиты, без охраны, только серый плащ, который трепал ветер, да посох из чёрного дерева, покрытый знаками, которые Мира видела только в храме Забытых.

Его глаза горели зелёным огнём, не ярким, не злым, а тусклым, как болотный газ, который поднимается со дна по ночам, и он не выглядел как враг, он выглядел как человек, который давно перестал быть человеком. Мира шагнула вперёд, и доски мостков скрипнули под её ногами, и Вельмир хотел пойти с ней, но она остановила его одним движением руки, не резким, не властным, а мягким, как будто просила подождать. Она пошла одна, потому что знала: если она пойдёт с кем-то, это будет бой, а если одна, это будет разговор, а разговор — это мост, а мост — это то, что она умела лучше всего.

— Ты пришёл, — сказала Мира, и её голос был ровным, как вода в озере перед бурей.

— Пришёл, — ответил Пепельный пастырь, и его голос был низким, как гул подземной реки. — Не убивать, не мстить, а говорить, потому что ты — мост, и я — тоже, только мой мост ведёт в никуда, а твой ведёт в смерть.

Мира остановилась в трёх шагах от него не потому, что боялась, а потому, что чувствовала: ближе нельзя, ближе — и мост, который она создала, потянется к нему, а он был пустотой, он был тем, чего мост не мог соединить, он был тем, что мост мог только поглотить.

— Ты видел сон, — сказала Мира, и это был не вопрос, потому что она уже знала ответ.

— Видел, — ответил Пепельный пастырь, и его голос дрогнул. — Каждую ночь. Чёрный мост. Тысячи людей. Они идут, они не помнят, они не чувствуют, они просто идут, и мост их ест, он не соединяет, он поглощает. Ты создала чудовище, Мирослава, и теперь оно хочет всё, Явь, Навь, Правь, всё.

Он поднял посох, и знаки на нём вспыхнули тусклым зелёным огнём, и в этом свете Мира увидела то, что заставило её сердце сжаться. Она увидела мир, поглощённый мостом, города, которые растворились в золотом свете, людей, которые стали частью моста, деревья, которые превратились в нити, воду, которая потеряла память, небо, которое стало пустым, и в этом мире не было никого, кто мог бы помнить, никого, кто мог бы любить, никого, кто мог бы дышать.

— Это будет, — сказал Пастырь, и его голос был тихим, но твёрдым. — Если ты останешься, если ты продолжишь быть мостом, если ты не уйдёшь, это будет, потому что мост не остановится, он будет расти, он будет есть, он будет соединять, и когда он соединит всё, ты станешь им, не человеком, не мостом, ничем, ты растворишься, и никто не будет помнить, даже я.

Мира слушала его, и в её груди росло что-то, что было похоже на страх, но не за себя, а за всех, кого она любила, за Вельмира, за Зарю, за Ясена, за Ладу, за всех, кто стал мостом. Она смотрела на него, на его серые нити, на его пустые глаза, на его посох со знаками Нави, и понимала: он не злодей, он тот, кто сдался, тот, кто не смог, тот, кто выбрал пустоту вместо боли, и теперь он предлагал ей то же самое.

— Я не уйду, — сказала Мира, но голос её дрогнул, потому что она вспомнила видение, потому что она увидела мир, поглощённый мостом, потому что она испугалась, что её присутствие делает только хуже.

— Ты не уйдёшь, — повторил Пастырь, и в его голосе было что-то, что было похоже на сожаление. — Тогда я сотру тебя, не убью, а сотру, ты будешь жить, но никто не будет помнить, кто ты, никто не будет помнить, что ты сделала, никто не будет помнить, что ты была, ты станешь пустотой, как я, как все, кто пошёл за мной.

Мира слушала его, и в её груди росло что-то, что было похоже на гнев, но не злой, не разрушительный, а чистый, как огонь, который очищает. Она смотрела на него, на его серые нити, на его пустые глаза, и понимала: он не злодей, он тот, кто сдался, но она не сдастся, она не выберет пустоту, она выберет боль, она выберет жизнь, она выберет мост, но не как оружие, а как дитя.

— Я не уйду, — сказала Мира, и её голос был твёрдым, как кремень. — И ты не сотрёшь меня, потому что я — не мост, я — человек, и я выберу, не ты, не мост, а я.

Пепельный пастырь усмехнулся, и в этой усмешке было что-то, что заставило ветер стихнуть. Он поднял посох, и знаки на нём вспыхнули зелёным огнём, и он посмотрел на неё, и в его глазах, пустых, серых, мёртвых, мелькнуло что-то, не жалость, не страх, а что-то, что было глубже, что-то, что было похоже на уважение.

— Тогда ты умрёшь, — сказал он. — Не сейчас, не завтра, но скоро, мост не остановится, он будет расти, он будет есть, он будет соединять, и когда он соединит всё, ты станешь им, не человеком, не мостом, ничем, ты растворишься, и никто не будет помнить, даже я.

— Но я вернусь, — сказал он, и его голос стал тихим, почти шёпотом. — Не один. Я приведу тех, кого мост уже поглотил. Тех, кто стал пустотой. Тех, кто потерял себя. Они придут, и они не будут помнить, что были людьми. Они будут стирать. Не убивать. Стирать. Всё. До основания. До пустоты. И тогда ты поймёшь, что я был прав. Но будет поздно.

Он развернулся и пошёл в пепельную степь, медленно, не оглядываясь, как человек, который знает, что его не остановят. Ветер подхватил его плащ, и на мгновение Мире показалось, что он растворяется в тумане, становится частью пепла, который нёс ветер, но он не исчез, он просто ушёл, и его «забытые», те, кто потерял память, пошли за ним, молча, как тени, как призраки, как те, кто уже не помнит, зачем идёт. Мира стояла на границе, и ветер трепал её волосы, и оберег на её груди пульсировал, не ровно, а тревожно, как сердце, которое чувствует беду.

Вельмир подошёл сзади, обнял её, прижал к себе, и в этом объятии было что-то, что заставило её сердце биться спокойнее, потому что он не говорил пустых слов, он просто был, как мост, как опора, как жизнь. Ясен встал рядом, и его нити, нити крови, потянулись к ней, как руки брата. Лада смотрела на степь, и в её глазах было что-то, что было похоже на предчувствие, а Зоран стукнул посохом о землю, и знаки на нём погасли.

— Он вернётся, — сказал старик, и его голос был скрипучим, как несмазанное колесо. — Не сегодня, не завтра, но вернётся, и тогда будет не разговор, тогда будет бой, потому что он приведёт тех, кого мост уже поглотил, и они не будут помнить, что были людьми.

Мира повернулась, посмотрела на него, потом на Вельмира, на Ясена, на Ладу, и она видела их нити, золотые, живые, дрожащие, и она видела дерево, которое светилось ровно, несмотря на пепельный ветер, и она видела людей, которые выходили из домов и смотрели на неё, не со страхом, а с надеждой. И она поняла: она не одна, она не мост, она часть сети, и сеть выдержит.

— Тогда мы будем готовы, — сказала она, и её голос был твёрдым. — Не к бою, а к разговору, к соединению, к тому, что будет после, потому что мост — это не конец, мост — это начало, и я не дам ему стать концом.

Вельмир повернул её к себе и посмотрел в глаза, его ладони легли на её щёки, тёплые, шершавые, живые, и он смотрел на неё так, как смотрят на рассвет после долгой ночи, так, как смотрят на чудо, которое не перестаёт быть чудом, даже когда становится привычным.

— Ты знаешь, что ты — самое удивительное, что со мной случилось? — спросил он, и его голос был хриплым, как у человека, который долго молчал. — Ты знаешь, что я каждый день благодарю богов за то, что ты не ушла? Что ты осталась? Что ты выбрала меня?

Мира улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что даже пепельный ветер, казалось, стал мягче.

— А ты знаешь, что без тебя я бы давно перестала быть собой? — ответила она. — Ты — мой якорь, ты — моя земля, ты — то, что держит меня, когда мост тянет меня в бездну, ты — моя жизнь, Вельмир, моя единственная жизнь.

Он наклонился и поцеловал её, сначала в лоб, нежно, как целуют ребёнка, потом в щёку, медленно, как целуют память, потом в губы, жарко, как целуют жизнь. И в этом поцелуе было всё: страх, надежда, боль, любовь, жизнь, всё, что они пережили, всё, что они построили, всё, чем они будут. Ясен смотрел на них, и в его глазах было что-то, что заставило Миру понять: он видит, не глазами, а сердцем, он видит, что такое мост, что такое любовь, что такое жизнь. Лада смотрела на них, и в её глазах были слёзы, не горькие, не печальные, а другие, те, что текут, когда видишь что-то, что было потеряно, что-то, что было найдено, что-то, что было всегда.

Дерево дрогнуло, и его свет стал ярче, не белым, не золотым, не алым, а голубым, чистым, живым, как небо перед рассветом, как вода в горном ручье, как первый вдох ребёнка. Люди, которые стояли на мостках, ахнули, тихо, благоговейно, как ахают, когда видят чудо, и в этом чуде было что-то, что заставило Миру понять: мост выдержит, потому что мост — это не она, мост — это они, все, вместе, всегда.

Пепельный ветер приносит в Костный Брод предчувствие беды. На границе деревни появляется Пепельный пастырь, один, без войска, с посохом из чёрного дерева и глазами, горящими тусклым зелёным огнём. Он говорит Мире, что видел тот же сон о голодном мосте, который поглощает всё, и предлагает ей выбор: либо она уходит из мира и мост умирает вместе с ней, либо он стирает её из памяти всех, кто её знает. Мира отказывается, заявляя, что она — не мост, а человек, и она сама выберет свою судьбу. Пепельный пастырь уходит, обещая вернуться не один, а с теми, кто уже был поглощён мостом, и его «забытые» следуют за ним. Мира понимает, что это не конец, а начало, и решает готовиться не к бою, а к разговору.

Эпизод 6: «Дочь, что видит суть вещей насквозь»

«Дитя — не продолжение тебя. Дитя — новое начало, что смотрит на мир твоими глазами, но видит больше. И горе тому, кто не услышит, что говорит дитя, ибо в его устах — голос самого рода.»

Ночь после ухода Пепельного пастыря легла на Костный Брод тяжёлым покрывалом, и даже вода в болоте, казалось, затаилась, прислушиваясь к чему-то, что шло из-за горизонта. Мира лежала на тюфяке из сухого мха, и сон не шёл к ней, только дремота, в которой явь мешалась с памятью, а память с предчувствием. Вельмир спал рядом, но его рука то и дело сжималась в кулак, и Мира знала: ему снится война, ему всегда снилась война, с тех пор как он был мальчиком и потерял сестру, а потом мать, а потом всё, что было до неё.

За стеной дома шумел ветер, принесённый с пепельной степи, и этот ветер пах не болотом, а гарью, как будто где-то горели кости мира. Заря спала в колыбели, сплетённой из ивовых прутьев, которую Мира сделала своими руками, когда была на четвёртом месяце, и девочке шёл уже второй год, но выглядела она на четыре, высокая, с тёмными волосами отца и серо-голубыми глазами матери, с кожей, которая светилась в темноте, как будто под ней горела маленькая свеча.

Мира встала, подошла к колыбели, и в этот момент Заря открыла глаза, но не так, как просыпаются дети, с плачем, с криком, с поиском материнской груди. Она открыла их спокойно, как открывают книгу, которую читали много раз, и в этих глазах, серо-голубых, как у Миры, но с золотыми искрами по краям радужки, было что-то, что заставило Миру замереть. Это был не детский взгляд, это был взгляд того, кто видел слишком много, взгляд того, кто знал, взгляд того, кто видел суть вещей насквозь, но в этом взгляде было ещё что-то, что-то детское, что-то наивное, что-то, что тянулось к матери, как тянется росток к солнцу.

— Мама, — сказала Заря вслух, и её голос был тонким, как писк птенца, и в этом голосе не было ни капли той древней мудрости, которая звучала в её мыслях. — Мама, я хочу молока, у меня в животе урчит, как будто там лягушка квакает, и я не могу уснуть, потому что лягушка не даёт мне спать.

Мира улыбнулась, и в этой улыбке было столько нежности, что даже тревога, которая росла в её груди, отступила на мгновение. Она взяла дочь на руки, и Заря обняла её за шею, и в этом объятии не было ничего, кроме тепла, кроме детства, кроме жизни. Мира подогрела молоко, и Заря пила его из глиняной чашки, которую сделал старик-гончар, и молоко текло по её подбородку, и она смеялась, и в этом смехе было что-то, что заставило Миру понять: её дочь — не просто мост, не просто дар, не просто древняя душа в теле ребёнка, она — дитя, живое, тёплое, настоящее.

— Мама, — сказала Заря, когда допила молоко, и её глаза снова стали серьёзными, но в них всё ещё была детская наивность. — Я видела сон, там был мост, и он плакал, как маленький, потому что у него болел живот, но у него не было живота, и он не знал, где у него болит, и он тянулся ко всему, чтобы найти, где болит, но не находил, и тогда он начал тянуться сильнее, и ему стало ещё больнее, и он заплакал ещё сильнее.

Мира замерла, потому что она поняла, что Заря говорит не о себе, а о мосте, о том самом мосте, который она создала, и о котором Пепельный пастырь говорил с такой ненавистью и страхом. Она села на пол рядом с колыбелью и посмотрела на дочь, и в её глазах было что-то, что заставило Зарю замолчать, потому что дети чувствуют страх матери, даже если не понимают его.

— Расскажи мне, — сказала Мира, и её голос был тихим, но твёрдым. — Расскажи мне про мост, который плакал, потому что у него болел живот, и он не знал, где болит.

Заря нахмурилась, как будто вспоминала что-то, что было очень далеко, как будто сон уходил от неё, как уходит вода сквозь пальцы, и она пыталась удержать его, но он ускользал.

— Он не злой, — сказала Заря, и её голос был серьёзным, как у взрослой, но в этом голосе всё ещё была детская простота. — Он голодный, как я, когда хочу молока, и он не знает, что есть, и он ест всё, потому что не знает границ, потому что его не научили. Мама, а почему его не научили? Разве можно не учить ребёнка, что можно есть, а что нельзя? Разве можно не учить ребёнка, что нельзя брать чужое?

Мира смотрела на дочь, и в её груди росло что-то, что было похоже на страх, но не за себя, а за Зарю, потому что она поняла, что её дочь видит мост как ребёнка, как дитя, которое не научили, и она поняла, что это правда, что мост — это дитя, её дитя, которое она создала, но не научила.

— Ты права, — сказала Мира, и её голос дрогнул. — Мы не научили его, мы просто создали, и теперь он не знает, что делать, и он тянется ко всему, потому что не знает, что можно, а что нельзя.

Заря посмотрела на неё, и в её глазах было что-то, что заставило Миру понять: её дочь видит то, чего не видит она, видит суть вещей, видит мост не как чудовище, а как дитя, которое плачет, потому что ему больно, и никто не помогает.

— Мама, — сказала Заря, и её голос был твёрдым, но в этом голосе всё ещё была детская наивность. — Мы должны его научить, но не словами, потому что он не понимает слов, а дыханием, потому что он понимает дыхание. Мы должны его научить, но не одной, потому что одной нельзя научить ребёнка, потому что ребёнок учится у всех, у мамы, у папы, у всех, кто его любит.

Мира смотрела на дочь, и в её груди росло что-то, что было похоже на страх, и на надежду, и на что-то среднее между ними, потому что она поняла, что Заря права, что мост нужно не убивать, а учить, но она также поняла, что Заря — не просто ребёнок, который видит суть вещей, она — нечто большее, она — мост, который видит мост, она — дитя, которое видит дитя, и это пугало больше, чем радовало.

Заря потянулась к ней, и её маленькие пальцы коснулись оберега на груди Миры, того самого камня с янтарной прожилкой, который бабушка оставила ей вместе с пергаментом, и в этом прикосновении было что-то, что заставило Миру почувствовать, как что-то внутри неё сдвинулось, как будто камень, который долго лежал на одном месте, наконец тронулся с места.

— Мама, — сказала Заря, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я хочу спать, но лягушка в животе всё ещё квакает, и она не даёт мне спать, потому что она тоже хочет молока, но у неё нет рта, и она не может пить, и она плачет.

Мира рассмеялась, и в этом смехе было столько нежности, что даже страх, который рос в её груди, отступил, потому что она поняла, что её дочь — это не только мост, не только дар, не только древняя душа, это ребёнок, живой, тёплый, настоящий, который хочет молока, который смеётся, который плачет, который видит сны, и это было самое главное, самое важное, самое живое.

Она уложила Зарю обратно в колыбель и села рядом, и Заря взяла её за палец, и в этом прикосновении было что-то, что заставило Миру почувствовать, как что-то внутри неё расслабляется, что-то, что она держала слишком долго, что-то, что она боялась отпустить.

— Мама, — сказала Заря, и её голос был сонным, как у ребёнка, который борется со сном и проигрывает. — Я не хочу быть мостом, я хочу быть девочкой, я хочу играть с детьми, я хочу бегать по мосткам, я хочу смеяться, я хочу жить, как все, как ты, как папа, как все, потому что мост — это не игра, мост — это работа, а я ещё маленькая, я не хочу работать, я хочу спать, и есть молоко, и смеяться.

Мира смотрела на дочь, и в её глазах были слёзы, не горькие, не печальные, а другие, те, что текут, когда слышишь что-то, что было потеряно, что-то, что было найдено, что-то, что было всегда. Она наклонилась и поцеловала Зарю в лоб, и в этом поцелуе было всё: страх, надежда, боль, любовь, жизнь, всё, что она пережила, всё, что она построила.

— Ты будешь жить, — прошептала Мира, и её голос дрогнул. — Ты будешь играть, ты будешь бегать, ты будешь смеяться, ты будешь жить, как все, потому что ты — не только мост, ты — девочка, ты — дитя, ты — жизнь.

Заря улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, что заставило Миру понять: её дочь — не просто мост, не просто дар, не просто древняя душа, она — нечто большее, нечто такое, что пугало больше, чем радовало, потому что она видела суть вещей насквозь, и эта суть была не только светлой, но и тёмной, не только доброй, но и опасной, и Мира поняла, что должна защитить свою дочь не только от моста, но и от самого моста, который жил в ней.

Вельмир проснулся и сел на тюфяке, его глаза были мутными от сна, но руки уже тянулись к мечу, привычка, от которой он не мог избавиться даже в мирные дни. Он посмотрел на Миру, на её мокрые от слёз щёки, на её улыбку, и в его глазах мелькнуло что-то, не страх, не тревога, а что-то другое, что-то, что было глубже слов.

— Что случилось? — спросил он, и его голос был хриплым, как у человека, который долго молчал.

— Заря говорила, — ответила Мира, и её голос был твёрдым. — Не словами, а сном, но я поняла, потому что она показала мне, что мост — не враг, мост — дитя, которое не научили, и мы должны его научить, но не убить, не остановить, а научить границам, различиям, тому, что не всё должно быть соединено, тому, что некоторые нити должны оставаться разорванными, тому, что некоторые мосты смертельны.

Вельмир смотрел на неё, и в его тёмных глазах было что-то, что заставило сердце Миры биться быстрее, потому что он не спрашивал, он просто кивнул, медленно, тяжело, но кивнул, и в этом кивке было что-то, что было глубже доверия, глубже любви, глубже всего.

— Тогда научим, — сказал он, и его голос был спокойным. — Вместе, как всегда, потому что мы не можем иначе.

Мира улыбнулась и взяла его за руку, большую, шершавую, живую, и она посмотрела на Зарю, которая спала в колыбели, на её маленькую руку с родимым пятном в форме спирали, на её лицо, которое светилось в темноте, как маленькая луна. И она поняла: мост — это не она, мост — это не Вельмир, мост — это не Заря, мост — это все они, вместе, как сеть, как род, как жизнь, и тогда мост не сможет поглотить, потому что он будет не один, он будет — они, все, всегда, но в этом знании было что-то, что пугало больше, чем радовало, потому что Мира поняла, что её дочь — не просто мост, а нечто большее, нечто такое, что может спасти мир, а может его разрушить, и это знание было тяжелее любого камня.

Вельмир притянул её к себе, и его руки обвили её талию, тёплые, сильные, живые, и он прижался губами к её виску, и его дыхание было тёплым, как пар над остывающей водой. Мира закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом прикосновении, не как мост, не как жрица, не как наследница, а как женщина, как жена, как любимая, и в этом растворении было что-то, что заставило её сердце биться спокойнее.

— Ты знаешь, что ты — моё чудо? — прошептал он ей в волосы, и его голос дрожал. — Ты знаешь, что я каждый день смотрю на тебя и не могу поверить, что ты выбрала меня? Что ты осталась? Что ты не ушла?

— А ты знаешь, что ты — моя земля? — ответила Мира, и её голос был тёплым, как первый луч солнца. — Ты — то, что держит меня, когда мост тянет меня в бездну, ты — моё дыхание, моя жизнь, моё всё.

Он поцеловал её, долго, нежно, глубоко, и в этом поцелуе было всё: страх, надежда, боль, любовь, жизнь, всё, что они пережили, всё, что они построили, всё, что они будут. Мира ответила, и её руки обвили его шею, и она почувствовала, как его сердце бьётся ровно и глубоко, как у человека, который нашёл своё место в мире, как у человека, который нашёл свою жизнь, как у человека, который нашёл свою любовь.

Ночью Мира не может уснуть, и Заря, которой ещё нет двух лет, вступает с ней в телепатический контакт, но остаётся ребёнком, который хочет молока, смеётся и говорит о лягушке в животе. Заря показывает матери через сон, что мост — не злой и не враждебный, а голодный и неразумный, как ребёнок, который не знает границ, и что его нужно не убивать и не останавливать, а учить. Мира понимает, что её дочь — не просто ребёнок с даром, а новый мост, который видит суть вещей глубже, чем она сама, и это пугает её больше, чем радует. Вельмир просыпается, и Мира рассказывает ему о том, что узнала. Он не спрашивает, как и когда, он просто кивает и говорит: «Тогда научим. Вместе. Как всегда». Мира осознаёт, что мост — это не она одна, а все они вместе, но также понимает, что её дочь — нечто большее, чем просто мост.

Эпизод 7: «Рассвет, что окрасил небо в цвет надежды»

«Рассвет не спрашивает, готов ли ты к нему. Он просто приходит — и красит мир в те цвета, которые ты сам выбрал вчера. Выбери сегодня правильный цвет, ибо завтра может быть поздно.»

Рассвет пришёл в Костный Брод тихо и осторожно, как хозяйка, что не хочет будить детей слишком рано, и небо на востоке наливалось сначала бледно-розовым, потом золотым, потом голубым, чистым и высоким, как глаза ребёнка, который впервые видит мир. Мира стояла на мостках, держа за руку Зарю, и в её груди росло что-то, что было похоже на боль, не острую, не режущую, а тянущую, глубокую, как корень, который вырывают из родной земли. Она уходила, впервые за долгое время уходила по-настоящему, не в соседнюю деревню, не к озеру, не в лес, а туда, откуда можно не вернуться.

Заря не плакала, она стояла рядом, маленькая и прямая, в своей холщовой рубашонке, подпоясанной красным шнурком, и смотрела на мать серьёзными глазами, серо-голубыми, с золотыми искрами по краям радужки. На её шее висел маленький оберег, кусочек янтаря, оправленный в серебро, который Вельмир выменял у восточного купца три зимы назад, и Заря никогда его не снимала. Мира смотрела на дочь и понимала, что этот оберег — не просто украшение, это память, это связь, это мост между ними, который не разорвётся, даже когда они будут далеко друг от друга.

— Ты вернёшься, — сказала Заря, и это был не вопрос, а утверждение, произнесённое с той спокойной уверенностью, которая приходит к ребёнку, который знает, что его любят.

— Вернусь, — ответила Мира, и голос её дрогнул, как тростник на ветру, потому что она не хотела лгать дочери, но и не хотела обещать того, что может не сбыться.

— Не обещай, — сказала Заря, и в её голосе была серьёзность, которая не соответствовала возрасту, потому что она уже понимала больше, чем должна была понимать. — Сделай, потому что обещания — это ветер, а дела — это мост, и я хочу, чтобы ты построила мост, а не наговорила ветра.

Мира опустилась на колени, обняла дочь, крепко, сильно, так, что больно, так, что хорошо, и в этом объятии было что-то, что было больше, чем любовь, больше, чем жизнь, больше, чем всё. Она чувствовала, как маленькое сердце Зари бьётся ровно и живо, как её нити, золотые, яркие, переплетаются с нитями Миры, как её дыхание смешивается с дыханием мира, и в этом единстве было что-то, что заставило её сердце биться спокойнее.

Вельмир вышел из дома, неся на плече холщовую сумку, в которой лежали лепёшки, вяленое мясо, фляга с водой и маленький кремень для огня, и он был одет по-походному, в рубаху из грубого полотна, подпоясанную кожаным ремнём с медной бляхой. За спиной у него был меч в потёртых ножнах, на поясе висел короткий кинжал, и он не взял ни лука, ни копья, ни щита, только меч и кинжал, потому что знал: в земли за пределом оружие не поможет, поможет только то, что внутри.