Стоунвик: Танец с драконом

— Пока вы здесь, вам предоставят жильё, питание и обучение, — продолжил ректор, собрав листы. — В Стоунвике три факультета: людей, ведьм и драконов, и каждый готовит специалистов для поддержания равновесия. Сегодня вы познакомитесь с устройством академии и пройдёте безопасную проверку восприимчивости, необходимую для допуска к занятиям.

— А если я откажусь учиться? — спросила Вика, скрестив руки. — Не потому, что мне неприятно ваше гостеприимство, хотя есть нюансы, а потому, что у меня уже была жизнь с собственным расписанием. Вы тогда перестанете меня кормить или просто предложите работать на кухне?

Ректор покачал головой и сказал, что жильё с питанием не зависят от успеваемости. Без инструктажа нам ограничат доступ к некоторым помещениям, но заставлять участвовать в опытах или выбирать магического партнёра никто не имеет права. Я зацепилась за последние слова и попросила объяснить, о каких партнёрах он говорит.

Вальден рассказал, что ведьмы умеют направлять магию, драконы дают ей силу, а люди помогают работать с живыми проводниками. Магический союз позволяет ведьме и дракону действовать точнее и безопаснее, однако не заменяет ни дружбы, ни любви и сам по себе не создаёт их. На мой вопрос, зачем при таком устройстве понадобились именно мы, он ответил, что кристалл заметил способности, которые ещё предстоит распознать и развить.

Я не почувствовала себя избранной, только очень усталой. Однако ректор по крайней мере перестал говорить об отъезде так, будто это несущественная подробность, и я повторила вслух обещанное им перед тем, как мы поднялись. Он подтвердил каждое слово, затем вызвал Роуэна и велел после проверки отвести нас на завтрак.

Путь в центральный зал пролегал через открытую галерею над садом. Я шла медленнее остальных и рассматривала деревья, чьи кроны почти касались каменных арок, а под ногами в глубоких щелях между плитами зеленел мох. После кабинета ректора воздух казался таким свежим, что хотелось наполнить им лёгкие про запас.

На повороте мы встретили группу студентов в тёмно-синих мундирах. Высокий парень придержал дверь, пропуская нас, и Лена смущённо поблагодарила его, не поднимая глаз. Когда он улыбнулся, в глубине его радужки мелькнуло золото, а у основания шеи я заметила несколько крошечных чешуек, похожих на тёмный перламутр.

В центральном зале все разговоры стихли сами собой. Под высоким куполом стоял прозрачный камень выше человеческого роста, окружённый тремя кругами узоров на полу, а внутри медленно перемещались золотистые искры. К его основанию подходили тонкие жилы, то ли металлические, то ли выросшие прямо из камня, и мне невольно захотелось проверить, не слишком ли тесно им под плитами.

Нас ожидал мужчина с острым лицом и серебряной застёжкой на высоком воротнике. Ректор представил магистра Северина, руководителя кафедры связей, и тот объяснил, что проверка не определяет ценность человека, а лишь уточняет реакцию на местную магию. Выражение его лица при этом почему-то заставляло подозревать, что результаты он всё же собирается расположить по степени полезности.

— Приложите ладонь и не пытайтесь ничего вызвать намеренно, — сказал Северин, приглашая первой Таисию. — Вам не требуется представлять огонь, произносить желания или вспоминать события, вызывающие сильные чувства. Если ощутите боль, сразу уберите руку и сообщите мне.

Таисия дотронулась до камня, и золотистые искры собрались ближе к её пальцам. С Леной произошло то же самое, только свет оказался чуть теплее, а Вика после своей проверки спросила, полагается ли за свечение какой-нибудь документ. Северин не оценил шутку, зато Роуэн отвернулся, скрывая улыбку.

Когда подошла моя очередь, я вдруг вспомнила цветок, потянувшийся к руке. Здесь было такое же ожидание, словно что-то живое замерло по другую сторону прозрачной поверхности и прислушивалось ко мне. Я приложила ладонь и ощутила сначала обычную прохладу, а потом резкий холод, добравшийся до локтя.

Изнутри пришло чувство, которому я не сразу смогла подобрать название. Не страх и даже не боль, а такая безнадёжная, неподвижная тоска, будто кто-то очень долго ждал шагов, которые никогда не раздадутся. Воздух застрял в груди, и на мгновение мне почудился сад под снегом, хотя перед глазами оставался освещённый зал.

Я отдёрнула руку, но успела заметить тонкую тёмную линию внутри камня. Она прошла наискось между искрами, словно волосок, запаянный в стекло, и исчезла, когда Северин резко поднял ладонь. В тот же миг под моими ногами едва слышно хрустнуло, и из щели у постамента показался белёсый кончик корня.

— Достаточно, — произнёс магистр, вставая между мной и кристаллом. — Реакция после перехода бывает неустойчивой, поэтому повторять проверку сегодня не следует. Сожмите и разожмите пальцы, а затем скажите, сохраняется ли онемение.

Я послушно пошевелила рукой и поняла, что пальцы почти не слушаются. Роуэн подал мне тёплый платок, неизвестно откуда взявшийся в его ладони, а ректор не отрывал взгляда от пола. Только теперь я заметила, что молодой корень свернулся на самом краю тёмного узора, будто пытался уйти от него.

— Внутри была трещина, — сказала я, глядя мимо плеча Северина. — Очень тонкая, слева от середины, и я почувствовала холод ещё до того, как она появилась. У остальных такого не было, поэтому мне трудно поверить в совершенно обычную реакцию.

— Вы видели преломление света, — ответил магистр слишком быстро. — Кристалл имеет сложное внутреннее строение, а сильные переживания искажают ощущения. Вам нужно поесть и отдохнуть, прежде чем делать выводы о работе устройства, с которым вы только что познакомились.

Мне захотелось заметить, что впервые я познакомилась и с похищением через торт, однако всё же сумела составить о нём мнение. Вместо этого я повернулась к ректору и увидела, как он осторожно касается корня кончиком трости, не прижимая к полу. Вальден встретился со мной взглядом, попросил сообщить, если холод вернётся, и не повторил объяснение Северина.

Завтрак оказался первой вещью в Стоунвике, которая не пыталась меня удивить. Нам подали кашу, яйца, хлеб и горячий напиток с запахом цикория, а я с неожиданным голодом съела всё, кроме сладкой булочки с цветочным украшением. Вика заметила мой взгляд и молча переставила булочку на дальний край стола, после чего мы обе наконец рассмеялись.

После еды нас привели в небольшую аудиторию, где уже сидели несколько студентов в серой форме с зелёной отделкой. Женщина у доски представилась куратором человеческого факультета госпожой Бренной и выдала тонкие тетради с правилами. На первой странице стояло моё имя, под которым кто-то заранее указал учебную группу и номер комнаты.

— В ближайшие месяцы вы освоите основы травоведения, восстановительных составов и бытовых защитных плетений, — начала она. — Люди обладают устойчивостью к тем колебаниям, которые быстро истощают ведьм и драконов, поэтому ваше присутствие помогает сохранять спокойную среду. От внимания к малому порой зависит больше, чем от самых впечатляющих заклинаний.

Поначалу я даже выпрямилась, услышав про травоведение. Затем куратор перешла к организации быта связанных пар, уходу за помещениями отдыха и составлению распорядка, снижающего эмоциональные перегрузки. В расписании обнаружились занятия по этикету, восстановительной кухне и сопровождению, а на самостоятельную работу отвели один короткий вечер в неделю.

— Простите, — сказала я, подняв руку прежде, чем успела решить, насколько это разумно. — А где занятия по нашей собственной специальности, после которых можно выбрать работу? Я пока вижу подготовку к тому, чтобы хорошо устраивать жизнь других студентов, а не свою.

— Вы ещё не понимаете, насколько важна эта помощь, — произнесла куратор. — После сильного выброса дракон может несколько дней испытывать сложности с самоконтролем, а ведьма — терять способность отдыхать без внешнего воздействия. Человеческое участие возвращает их к обычной жизни и порой предотвращает серьёзные последствия.

— Я не сомневаюсь, что это важно, — ответила я, стараясь не повысить голос. — Но важность чужого восстановления не объясняет, почему у меня почти нет времени учиться чему-то ещё. Если я захочу исследовать растения или работать в оранжерее, мне понадобится разрешение пары, которой меня назначат?

Госпожа Бренна уточнила, что постоянные назначения касаются старших курсов и предварительно согласуются с руководителем факультета. Про согласие самого студента она не сказала, и я попросила уточнить именно эту подробность. Лена рядом со мной перестала листать тетрадь, а Вика положила карандаш и подняла голову.

— Вы можете подать мотивированное возражение, — ответила куратор после паузы. — Каждый случай рассматривается отдельно с учётом потребностей академии и ваших возможностей. Однако советую сначала получить представление о занятиях, прежде чем заранее искать причины от них отказаться.

Последние слова были произнесены мягко, но я слишком хорошо помнила голос Марины Павловны, чтобы не узнать интонацию. Незаменимая помощница, на которой всё держится, снова получила форму и расписание вместо ответа о будущем. Я закрыла тетрадь, досчитала до пяти и попросила показать правило, по которому рассматривают такие возражения.

После занятия госпожа Бренна задержала меня возле стола. Она объяснила, что травоведение начинается завтра, а специализации становятся доступны по результатам первого учебного периода, и велела не превращать знакомство с академией в борьбу. Я согласилась, что бороться со всем сразу утомительно, но попросила выдать мне полный устав, а не сокращённые правила.

— Его можно заказать в библиотеке, если у вас хватит терпения читать старые формулировки, — сказала она, убирая очки в футляр. — Только не удивляйтесь, если обнаружите там обязанности рядом с правами. И постарайтесь помнить, что ваши преподаватели не являются вашими противниками.

За дверью меня ждала темноволосая девушка из аудитории, которая назвалась Никой и оказалась моей соседкой по комнате. В Стоунвике она жила четвёртый месяц, успела привыкнуть к движущимся огонькам в коридорах и научилась различать преподавателей по тому, как быстро перед ними расступаются студенты. Я спросила, не назначили ли ей меня в качестве наказания, а она ответила, что для наказания в академии есть гораздо более изобретательные способы.

— Например, инвентаризация сушёных корней, — пояснила она, ведя меня мимо окна с цветным стеклом. — Если когда-нибудь захочешь узнать, как выглядит вечность, пересчитай триста пакетиков, которые нельзя открывать и которые все подписаны одинаково. Я после этого неделю во сне сортировала собственные пальцы.

Наша комната находилась на втором этаже человеческого крыла. Две кровати стояли у противоположных стен, между окнами помещался общий стол, а на подоконнике теснились кружки, нитки и горшок с явно несчастным растением. Увидев мой взгляд, Ника заранее сообщила, что оно таким и было, а никакого вреда от кофе в землю она документально не установила.

Я поставила телефон на стол, села на свободную кровать и только тогда поняла, насколько устала. Новая форма лежала сложенной на покрывале, рядом стояли учебная сумка, письменные принадлежности и небольшая жестяная коробка с пуговицами. Всё было приготовлено разумно и аккуратно, отчего захотелось расплакаться с совершенно неразумной силой.

Ника заметила это и вместо расспросов полезла в шкаф. Она достала чистую рубашку, повесила её перед собой и спросила, не кажется ли мне, что здешняя мода придумана человеком, который презирал человеческие плечи. Я согласилась, и пока мы обсуждали швы, моя нижняя губа наконец перестала дрожать.

— Ты тоже хочешь домой? — спросила я, когда удалось снова спокойно вдохнуть. — Мне кажется, я повторяю это так часто, что уже надоела всем, включая ректора. Но стоит перестать говорить, и становится страшно, будто я уже смирилась.

— Иногда хочу, — ответила Ника, садясь на свою кровать. — Иногда не знаю, куда именно хочу вернуться, потому что дома тоже было непросто. Только ты не обязана решать сегодня, нравится тебе здесь или нет, и точно не обязана утешать тех, кого расстраивает твоя растерянность.

— А ты не знаешь, почему ректор сказал, что нас нельзя назначать без согласия, а Бренна говорила только про разрешение руководителя? — спросила я, возвращаясь к расписанию. — Может, я придираюсь к словам, но мне хотелось бы понять это раньше, чем у меня появится чужой распорядок на всю жизнь. У тебя самой уже было такое назначение?

Ника объяснила, что пока студентов отправляют только на учебные дежурства и менять их обычно можно без споров. С постоянным сопровождением сложнее: большинство людей соглашается, потому что после выпуска такая работа даёт жильё и достойное содержание. Однако она тоже не знала, что происходит, если человек отказывается от всех предложенных вариантов, и именно это меня насторожило.

— Значит, начнём с устава, — решила я, доставая чистую тетрадь. — Я не собираюсь объявлять войну каждому преподавателю, но хочу понимать, что мне действительно положено. И почему слово «человек» тут всё время произносят так, будто это название полезного предмета мебели.

Ника рассмеялась, а потом предложила сходить в библиотеку вместе. До обеда мы успели заказать полный устав, узнать о вечернем времени выдачи книг и найти на карте разрешённый вход в сад. Оказалось, что со стороны человеческого крыла туда ведёт открытая арка, а некоторые внутренние калитки закрывают из-за редких растений и старых защитных участков.

Остаток дня прошёл в коротких походах по замку и бесконечных попытках запомнить повороты. На ужине я снова увидела Лену, Таисию и Вику, но уже не чувствовала необходимости проверять, не исчезли ли они, пока мы были в разных помещениях. Вечером Ника принялась чинить манжету, я переписала обещания ректора на первую страницу тетради и впервые подумала, что завтра у меня будет настоящий урок.

Когда погасили большие светильники, соседка почти сразу уснула. Я лежала с открытыми глазами, слушала её ровное дыхание и пыталась представить Соню в нашей обычной кофейне, но перед глазами снова возникал холодный кристалл. В какой-то момент из открытой форточки потянуло влажной землёй, а между оконными переплётами мелькнул знакомый голубой огонёк.

Сначала я решила, что это отражение коридорного светильника. Однако свет скользнул вниз, задержался возле тёмной кроны и появился снова, уже ближе к земле, словно кто-то осторожно нёс маленький фонарь. Я поднялась, надела туфли и форменную куртку поверх пижамы, стараясь не скрипнуть половицей у Никиной кровати.

В коридоре горели редкие огни, и обычные дневные звуки исчезли. Я прошла по запомнившейся галерее к арке, не собираясь заходить далеко: хотелось лишь понять, что светится под деревом, и подышать воздухом без чужих голосов. Холодный камень сменился гравием, запахло прелыми листьями, и шум собственного дыхания постепенно перестал раздражать.

Голубое свечение привело меня к закрытой калитке с табличкой, предупреждающей о старом защитном участке. Я остановилась снаружи, положив пальцы на холодный металл, и разглядела под деревом несколько маленьких цветов. Они были похожи на тот, который привёл меня сюда, и от этого сходства под курткой пробежал неприятный озноб.

Чуть дальше стояла скамья, и на ней сидел мужчина с альбомом на коленях. В первое мгновение я увидела только белую рубашку и тёмные волосы, упавшие на лоб, а затем он повернулся к свету. Его лицо было молодым, гораздо моложе, чем предполагала неподвижная, усталая поза, и неожиданно красивым той неброской красотой, которую замечаешь не сразу, зато потом долго не можешь перестать разглядывать.

Он рисовал, придерживая страницу левой рукой, а правой быстро и уверенно двигал карандаш. Рукава были закатаны, и на одном запястье темнел узор, похожий на тесный браслет, слишком глубоко вдавленный в кожу. Мне почему-то стало неловко, словно я заглянула в чужую комнату без стука, хотя между нами оставалась закрытая калитка.

Я собиралась отойти, но под подошвой хрустнула мелкая ветка. Мужчина мгновенно поднял голову, и я увидела, как в его глазах изменились зрачки, вытянувшись в узкие тёмные щели. Над пальцами, лежавшими на альбоме, на короткий миг проступил золотистый отсвет, а потом исчез.

— Простите, я не хотела мешать, — сказала я, удержав руку на калитке, чтобы не отшатнуться слишком заметно. — Увидела цветы и подошла посмотреть, потому что один такой сегодня перевернул мою жизнь. Вернее, вчера, я пока не разобралась, сколько здесь прошло времени.

— Вам нельзя сюда, — произнёс он негромко, но в тишине каждое слово прозвучало отчётливо. — Это не прогулочная часть сада, и цветы здесь тоже лучше не трогать. Возвращайтесь в корпус той же дорогой, по которой пришли.

— Я прочитала табличку и нахожусь снаружи, — ответила я, уже жалея, что не осталась в кровати. — Входить не собираюсь, просто не знала, что смотреть тоже запрещено. Если нужно разрешение на взгляд, завтра спрошу у куратора, куда подавать заявление.

На его лице что-то дрогнуло, но я не поняла, раздражение это или почти улыбка. Он опустил взгляд, и тогда я заметила у скамьи тёмную полосу травы, будто по ней прошёлся мороз. На улице было прохладно, однако ни у дорожки, ни возле калитки листья не чернели, и из-за этого маленького несоответствия я задержалась ещё на секунду.

— У вас под ногами замерзает трава, — сказала я, стараясь смотреть на землю, а не на его лицо. — Может, здесь проходит какая-нибудь холодная труба или что-то похожее, я не знаю ваших устройств. Но рядом с живыми корнями так быть не должно, особенно если холод идёт только с одной стороны.

Он резко закрыл альбом, словно я спросила о чём-то совершенно другом. При движении показался рисунок девушки у фонтана: тёмные волосы, поднятая рука, голова, повёрнутая к человеку за пределами листа. Я успела заметить, с какой бережностью он придержал угол страницы, прежде чем спрятать её от меня.

— Я знаю, — ответил он после долгой паузы, и голос стал глуше. — Именно поэтому вам стоит уйти, пока вы не подошли ближе. Пожалуйста, я сейчас не лучший собеседник для знакомства с академией.

В этом последнем «пожалуйста» оказалось столько усталости, что спорить расхотелось. Я кивнула, отступила от калитки и сказала, что не собиралась заставлять его разговаривать, хотя всё произошло именно так. Уже повернувшись к дорожке, я услышала тихое «Лиора», произнесённое с такой неожиданной нежностью, что остановилась сама собой.

Я оглянулась, уверенная, что из-за дерева вышел кто-то ещё. Но мужчина снова сидел один и смотрел на закрытый альбом, а голубые цветы светились у его ног, не освещая чёрной травы. Возвращаясь в корпус, я всё время вспоминала эту нелепую неподвижность сада, в котором были и лунный свет, и листья, а дышать почему-то становилось трудно.

Утром меня разбудил стук чашки о стол, и я увидела Нику с кувшином горячей воды в руках. Она спросила, удалось ли выспаться, а я вместо ответа неожиданно поинтересовалась, учится ли здесь девушка по имени Лиора. Соседка перестала наливать воду, посмотрела на меня внимательнее и осторожно поставила кувшин на подставку.

— Училась, — сказала она после короткой паузы. — Ведьма со старшего курса, кажется, очень способная, хотя я с ней не встречалась. Она погибла на испытании почти год назад.

Глава 3

Я смотрела на кувшин в Никиных руках и пыталась соединить вчерашний голос с тем, что только что услышала. Мужчина за калиткой произнёс имя Лиоры так, словно она находилась рядом и могла ответить, если я перестану шуметь. Теперь от воспоминания о закрытом альбоме становилось неловко, будто я случайно прочитала письмо, которое никто не собирался мне показывать.

— Прости, я не хотела тебя напугать, — сказала Ника, поставив передо мной чашку. — Ты спрашивала так, будто собираешься найти её на занятиях, и я решила сразу объяснить. Только не слушай всё, что рассказывают за завтраком, здесь чужие истории очень быстро обрастают подробностями.

Я кивнула и не стала говорить о рисунке, почерневшей траве и том, как незнакомец попросил уйти. Мне вдруг показалось нечестным превращать его ночное одиночество в рассказ за утренним чаем. Вместо этого я спросила, далеко ли идти до кабинета травоведения, и Ника вздохнула с облегчением человека, которому наконец задали вопрос с известным ответом.

Урок проходил в длинном помещении, примыкавшем к оранжерее. По стенам стояли шкафы с банками и свёртками, на столах лежали ножи, ступки и дощечки, а из открытой двери тянуло влажным теплом. Я вдохнула запах земли и листьев, и впервые со вчерашнего утра мне захотелось остаться там, куда меня привели.

Преподавательница представилась Адель Вереск и сразу попросила убрать рукава от инструментов. У неё были короткие светлые волосы, испачканные землёй пальцы и взгляд, который задерживался на каждом из нас ровно настолько, чтобы убедиться: мы слышим. Вместо рассуждений о великом предназначении она показала, где мыть руки и чем промывать глаза, если туда попадёт сок.

— Сегодня вы соберёте основу мягкого восстановительного настоя, — сказала госпожа Вереск, расставляя корзины. — Ничего не пробуем, не нюхаем вплотную и не смешиваем без проверки, даже если дома ваша бабушка прекрасно обходилась без моих указаний. Уверенность в собственной бабушке заслуживает уважения, но отравления не предотвращает.

За столами засмеялись, и даже Лена перестала прятать руки в рукава. Я разложила выданные веточки, сверяясь с рисунками на доске: круглый лист, красноватая жилка, мягкое опушение с обратной стороны. Всё было достаточно понятно, пока пальцы не коснулись невзрачного серо-зелёного пучка, перевязанного тонким шпагатом.

Мне стало неприятно ещё до того, как я поняла почему. Веточки выглядели здоровыми, однако от них словно тянуло затхлостью закрытого холодильника, хотя стоило отодвинуть руку, и запах исчезал. Я попробовала взять один стебель отдельно, но тут же положила обратно, ощущая странную тяжесть в пальцах.

— Простите, а эту траву точно можно использовать? — спросила я, когда преподавательница подошла к нашему столу. — На вид всё правильно, но с ней что-то не так, только я пока не могу объяснить. Можно взять другой пучок и сравнить, прежде чем добавлять её в сбор?

Госпожа Вереск не стала ни хвалить мою осторожность, ни объявлять её паникой. Она спросила, какой именно признак меня смущает, и пододвинула дощечку под яркий свет. Я развернула пучок, провела пальцем вдоль самого толстого стебля и заметила у среза тонкое белое кольцо, почти сливавшееся с мякотью.

— Вот здесь, — сказала я, осторожно повернув веточку. — Если снять кору, кажется, оно пойдёт выше, хотя листья ещё не изменились. Дома я бы не поставила такой стебель к здоровым цветам, даже если заказчик очень просит не портить букет.

Преподавательница взяла нож, сделала продольный надрез и некоторое время молча смотрела на открывшуюся ткань. Потом велела всем отложить серолист и убрать руки со столов, а сама перенесла корзину на отдельный поднос. Когда она рассекла второй стебель, под корой проступила та же белёсая кайма, только заметнее.

— Холодовое поражение, — объяснила она, накрывая поднос стеклянным колпаком. — При обычном хранении его здесь быть не должно, но спорить с образцом бессмысленно. Сегодня эту партию не используем, а вы, Элара, после занятия задержитесь, мне нужно уточнить несколько вещей.

Ника толкнула меня локтем и шепнула, что в первый же урок попасть в неприятности умеет не каждый. Я хотела ответить, что всего лишь попросила другую веточку, но посмотрела на колпак и промолчала. За стеклом лежала самая обыкновенная трава, и всё же мне никак не удавалось избавиться от ощущения, будто я заметила чужую болезнь раньше, чем меня попросили смотреть.

Когда остальные вышли, госпожа Вереск открыла дверь в оранжерею и предложила мне сесть за небольшой рабочий стол. Ника обещала подождать в библиотеке, если разговор затянется, и теперь я осталась наедине с растениями и женщиной, которую знала меньше часа. Вместо ожидаемых вопросов о происхождении преподавательница поставила передо мной три одинаковых горшка.

— Не ищите правильного ответа, — попросила она, отодвигая поднос поближе. — Скажите, отличаются ли они для вас чем-нибудь, а если нет, так и скажите. Мне полезнее честное «не понимаю», чем догадка, которую вы приняли за обязанность угодить преподавателю.

Я рассматривала молодые побеги, одинаковую землю и аккуратные деревянные метки. Один горшок хотелось повернуть к свету, второй — отодвинуть от себя, а рядом с третьим я не ощущала ничего особенного. Когда я призналась в этом, госпожа Вереск попросила показать расположение первого растения так, как мне кажется правильным.