Чума. Пьеса на двоих.

Виктория Бауш

Чума. Пьеса на двоих.

Глава 1

Виктория Бауш

Чума. Пьеса на двоих.

— Чума! — вскрикнул он, внезапно осознав, с какой неумолимой силой его втягивает в себя эта женщина, вернее, не сама женщина, а нечто, исходившее от неё, нечто, чему он не мог дать ни названия, ни объяснения, кроме одного-единственного слова, которое теперь преследовало его повсюду.

— Чума, — повторял он всякий раз, когда встречал её в коридоре, на лестнице, за кулисами или в дверях театра.

Разумеется, он произносил это не вслух. Вслух он вообще почти ничего не произносил в её присутствии, хотя именно ей хотел сказать больше, чем кому-либо за всю свою жизнь.

Диего и Виктория любили друг друга, но их трагедия заключалась в том, что любви оказалось недостаточно для совместного счастья. Диего боялся Чумы. И боялся любви. Он смотрел на Викторию с невыносимой пылкостью, с той мучительной страстью, которая заставляет человека отводить глаза именно тогда, когда он больше всего желает смотреть.

Виктория была Чумой.

Так говорил Диего.

Но это не та история, в которой они любили друг друга и были счастливы. И даже не та, в которой Диего предпочёл спасти город от Чумы, будучи сам неизлечимо больным — больным Викторией, больным собственным сердцем, больным невозможностью признаться в том, что давно перестало быть тайной для всех, кроме него самого.

Нет, это другая история.

Совершенно другая.

Хотя в этой истории Диего тоже погибнет. Погибнет от большой любви к Виктории?

Он погиб ещё до того, как осознал, насколько сильно любит её. Просто никто, включая его самого, не заметил его смерти, поскольку он продолжал исправно являться в театр, здороваться с коллегами, разучивать роли, иногда смеяться и даже пить кофе, что создавало вполне убедительную видимость существования.

Он любил в ней всё.

Её безупречные руки, которые, казалось, не принадлежали телу, а существовали отдельно, подчиняясь какому-то невидимому дирижёру. Они танцевали в полумраке репетиционных залов, рассекали воздух, опускались на колени, касались волос, и всякий раз он испытывал необъяснимое желание схватить их, остановить и спросить, по какому праву они продолжают двигаться, когда он уже несколько месяцев не способен спокойно спать.