Завет Петра 7. Восточный вопрос

— Не сметь! — проревел Дюкер так, что задрожали хрустальные подвески на люстрах. Он навис над испуганным Фредриком, тяжело дыша, брызгая слюной. — Вы не отдадите им Швецию росчерком пера! Только через мою кровь! Карл Двенадцатый смотрит на вас, трус! Валгаллы на вас нет!

— Взять его, — тихо, даже не повысив голоса, скомандовал князь Саксонский.

Четверо преображенцев вмиг скрутили яростно отбивающегося фельдмаршала. Дюкер хрипел, сыпал проклятиями, пытаясь вырваться из стальных рук гвардейцев, но его прижали к стене, приставив к груди холодное лезвие штыка. Борис достал кружевной платок и брезгливо стер каплю чернил с обшлага своего кафтана.

— Какая экспрессия, — холодно процедил он. — Жаль, что ваша храбрость, господин фельдмаршал, проснулась только сейчас, а не две недели назад под Уппсалой. Там же перемололи ваши полки, который вы так бессмысленно посылали, словно бы подыгрывая нам, в порядке очереди на разгром. Поднимите стол. Имейте честь проигрывать.

Гвардейцы быстро поставили искалеченный столик на место, водрузив сверху пергамент. Бумага чудом осталась чистой. Другой гвардеец молча, с пугающей расторопностью, подал новую чернильницу из походного набора и свежее перо.

Драма была окончена. Высшая точка сопротивления разбилась о безжалостную дисциплину победителей. Дюкер, глядя на это из-под штыков, вдруг перестал вырываться. Он обмяк, и из его единственного зрячего глаза по пороховой копоти покатилась блестящая дорожка слезы.

Фредрик I был полностью сломлен. Истерика Дюкера высосала из него остатки воли. Король взял новое перо. Его плечи тряслись в беззвучных рыданиях. Крупные слезы капали из его глаз прямо на сукно стола, смешиваясь со свежими чернильными пятнами. Он прижал перо к бумаге и торопливо, коряво вывел: «Fredrik RS».

Раздался сухой, царапающий звук.

Ульрика Элеонора смотрела на подпись мужа. Ее спина оставалась такой же прямой, но нижняя губа предательски дрогнула. Она медленно закрыла глаза, и из-под ее густых ресниц выкатились две тяжелые, горькие капли. Она плакала не о муже, которого никогда по-настоящему не любила. Она оплакивала империю, великую Швецию, погибшую в этот промозглый зимний день под скрип гусиного пера.

Борис Саксонский подождал ровно минуту. Затем он аккуратно взял документ за края, подул на влажные чернила и свернул пергамент.

— Мудрое решение, Ваше Величество, — негромко произнес русский посланник, и в тишине зала его голос прозвучал как удар колокола. — История не забудет вашей жертвы во имя сохранения нации. А теперь... попрошу вас освободить дворец. К вечеру здесь будут расквартированы офицеры Ингерманландского полка.

Французский посол Кастежа в тени гобелена бесшумно перевел дыхание. Карты Европы только что перетасовали, и козыри оказались в руках Петербурга.

***

Копенгаген

17 марта 1725 года

Король Датского королевства Фредерик IV ходил из угла в угол просторного кабинета, где он обычно давал аудиенции наиболее важным сановникам Датского королевства и редко — иностранным послам.

Однако Алексей Петрович Бестужев, на днях прибывший в Копенгаген в качестве полномочного посла и представителя российского императора Петра Великого, был как раз тем редким гостем, полный официоз с которым был даже невыгоден датскому королю.

— Господин посланник, Биезстужьев! Это триумф! Передайте моему брату, императору Петру, мои самые горячие поздравления! Мориц Саксонский совершил чудо! И не скажешь, что он сын Августа Польского Как верный союзник, Дания не может остаться в стороне. Я уже отдал приказ. Шесть полков датской инфантерии и кавалерия готовы пересечь Эресунн и высадиться в Сконе. Мы поможем вам добить шведскую гадину и обеспечим порядок на юге их страны! – распылялся шведский король.

Алексей Петрович – прирожденный дипломат. Хитрец, каких еще поискать, под стать своему начальнику, Андрею Ивановичу Остерману. И король этого не понял, так что сильно расслабился.

Фредерик IV, по его мнению, не беспочвенно рассчитывал на то, что Сконе, как он считал, исконная территория Дании, теперь-то уж точно войдёт в состав Датского королевства.

— Я рад приветствовать полномочного посла моего брата, верного союзника Датского королевства, русского императора, — сказал датский король, в какой-то момент остановившись и впялив взгляд в стоящего безмятежного Алексея Петровича Бестужева.

— Мой император ценит дружбу с Данией и будет весьма удовлетворён тем, что наши недоразумения, связанные с Гольштейном, Датское королевство посчитало несущественными, — сказал Бестужев.

Датский король проглотил ком в горле. Действительно, то, что сейчас русские драгунские полки, по сути, и удерживают власть в Гольштинии, — это та оскомина, которая не давала спокойно спать всей датской элите.

В конце концов, с этим герцогством есть очень серьёзный спор, решить который было весьма просто, когда маленькое Гольштинское герцогство было практически один на один с Данией, но теперь есть немало вопросов, когда оно стало, по сути, вассалом Российской империи.

Что на её южных рубежах русские войска триколором. И уже были подписаны тайные соглашения между Данией и Англией, что датчане беспрепятственно пропустят английские корабли в Балтийское море.

— Господин посол, вы же прекрасно понимаете, что мы можем подписать все объявленные вещи, союзный договор с Россией, но, конечно же, Шлезвиг остаётся у Дании. С другой стороны, вы не можете не понимать, что они имеют свои счёты со Швецией и незамедлительно готовят полки для того, чтобы занять Сконе.

Король подошёл к большой карте, разложенной на изящном, во французской манере, столе. Он мысленно облизнулся на те южные шведские территории, которые так давно хотели взять под контроль датчане. И участие Дании в Северной войне, позорное краткосрочное участие, было призвано лишь только содействовать подобному.

Теперь же датский король вспомнил, что он вроде бы как и подписывал союзное соглашение, хотя скорее это был не договор на бумаге, а устные договорённости.

— Я думаю, господин посол, что нам пора бы очертить линии, на которых остановится русская армия, а где будут датские войска, — скороговоркой, словно бы вопрос уже обсуждался не один час, сказал датский король.

Он улыбнулся Бестужеву. Показал на бокал вина, стоящий на небольшом изящном круглом столике на тонких гнутых ножках.

— Ваше Величество. Мой Император безмерно ценит вашу союзническую готовность, — голос Бестужева елейный, но глаза ледяные.

Король остановился, сморщился. Еще бы руками замахал, умоляя не говорить неприятные вещи.

— Однако вынужден вас расстроить. Приказы вашим полкам придется отменить, – словно между делом сказал Бестужев.

Фредерик IV остановился. Он недоуменно посмотрел на своего собеседника:

— Что вы сказали? Мне не послышалось, что вы мне посмели указывать?

— Нисколько, ваше величество. Но в рамках союзнических отношений, вы же не можете начать войну с Россией. А все шведские земли нынче – русские, пока не будет приняты иные решения. И мы справимся с контролем этих территорий.

— Нагло... – сказал опешивший Фредерик.

— Государь Император Петр Алексеевич повелел передать следующее. Швеция более не является врагом Российской империи. Согласно подписанному акту...

— Вы успели уже что-то подписать? – недоуменно спросил король.

— Разве же есть у Швеции варианты не сделать этого? Акт подобный – это же подарок от России побежденному. Но позвольте зачитаю далее...

Фредерик манерно махнул рукой. Он решил словно бы начать сначала разговор.

— А чего же вы не угощаетесь? Поверьте, вино вполне сносное. Не думаю, что в России вы сможете насладиться вкусом настоящего вина, — сказал король.

— Не знал, что в Дании растут замечательные виноградники, которые могут давать великолепное вино, — щёлкнул по носу короля Бестужев.

Фредерику Четвёртому, конечно же, это не понравилось. Он вовсе считал, что, если принимает в этом своём кабинете, доступ к которому имеет крайне ограниченный круг лиц, русского посла, то уже Бестужев должен быть неимоверно счастлив. Но видел, что это не совсем так.

Фредерик Четвёртый напрягся. Не то чтобы он был изощрённым дипломатом, для этих нужд тут не хватало людей, которых и нужно было скорее привлекать к разговору с Бестужевым, но Фредерик IV хотел сам оказаться тем человеком, который получит свою порцию героизма от общественности, когда решит территориальные вопросы Дании. Но, по всей видимости, не так всё просто.

— Итак, господин, мы собираемся с вами чертить линии? — уже несколько теряя терпение, сказал датский король.

— Нет, Ваше Величество, линии чертить мы не будем. Его Императорское Величество Пётр Великий передаёт вам своё послание, которое, если вы позволите, прямо сейчас зачитаю.

Напряжение в кабинете стало практически осязаемым. Догадки датского короля, его страхи, по всей видимости, оправдывались.

— Шведское государство находится под личным протекторатом Российской Империи. Любое иностранное вторжение на территорию Швеции, — Бестужев замолчал, глядя прямо в глаза датскому королю, выдержал паузу и, когда датский король уже набирал воздух, чтобы выдать тираду, продолжил: — Будет расцениваться Петербургом как объявление войны России».

У короля Дании, казалось, что отвалиться челюсть, так он разинул рот в безмолвном возмущении. Немая сцена.

После того как Бестужев прочитал послание русского императора, настроение Фредерика IV резко изменилось. Его только что ещё бывшее добродушным, даже заискивающим лицо исходило гримасой злости.

— Россия по отношению к Дании ведёт себя не как союзница. Боюсь, как бы мой венценосный брат, русский император, не совершил очень большую ошибку, — решительно, смотря на Бестужева уже чуть ли не как на врага, сказал датский король.

— Ваше Величество, но мы же не хотим конфронтации. И Дания уже сделала недружественный шаг по отношению к Российской империи, — чётко, не показывая того, что на самом деле он действительно переживает, сказал Бестужев.

Да, политика, которую проводит русский император сейчас, по сути, политика несоглашательства, чуть ли не конфронтации с северными странами, претила вице-канцлеру.

Он спал и видел Россию как союзницу Англии, да и явно не находящуюся в конфликте со Швецией. Южные дела Алексея Петровича волновали в меньшей степени, чем север Европы.

Однако он ничего не мог с этим поделать и понимал, что не попал под колесо репрессий, которые развернулись год назад, лишь только по одной причине: смог вовремя уловить текущий момент и изменения в характере и политике Петра Алексеевича.

Пауза затягивалась. Датский король думал о том, что может быть известно русским. И приходил к выводу, даже не используя знания своих советников, что русские знают о тайных договорённостях Дании и Англии, которые случились буквально этой зимой.

Датский король поморщился. Конечно, ему не нравилось находиться между двух огней, а порой даже и посередине бушующего пламени вокруг. Порой он даже проклинал то географическое положение Дании, которое сложилось.

Датские проливы — это ведь ничто иное, как ворота, или даже точнее сказать, калитка в Балтийское море. И выходило таким образом, что Дания словно бы швейцар, лакей, который должен либо открывать эту калитку кому-то, либо её закрывать.

И если уж идёт такая европейская конфронтация, причиной которой является активность России, то кому эту калитку ни открой или же кому её ни закрой, всё равно Дания в проигрыше.

— Датское королевство — суверенное государство, и мы придерживаемся тех принципов, что вход в Балтийское море не должен быть закрыт ни для кого, — после долгой паузы сказал датский король.

— Мой император услышал вас. И я уверен, что он посчитает это недружественным шагом по отношению к России. С другой же стороны, русский флот может подойти к датским проливам и совместно с датским флотом не пустить в Балтийское море английский.

— Это слишком опасное решение, чтобы его принимать здесь и сейчас, — начал открещиваться Фредерик.

Он уже решил, что переадресует русского посла своим сановникам, чтобы те, как они это умеют делать, кружили русского дипломата так можно дольше.

— Но... Сконе! Это наши исконные земли! Петр обещал... – словно бы голосом обиженного ребенка сказал король.

— Государь-император Петр Алексеевич обещал, что Дания не будет атакована шведами. Мы это обещание сдержали. Балтийское море, Ваше Величество, отныне — внутреннее озеро Российской Империи. Но мы и морем делиться можем. Мы, Россия, уже поймала этого волка. Не нужно пытаться отрезать от него куски, пока наш сапог стоит на его горле. Охота окончена, – сказал русский посол.

— Это давление на меня. Напомнить, что Дания может сделать с русским флотом? Запереть его?

— И Россия уже учитывает это, начиная разрабатывать альтернативу. Мы станем проводить свои корабли по Гольштинии. И реки там есть и ресурсы для каналов найдутся. Дорого, непрактично. Но Дания никогда больше не станет угрожать России. Ну а когда еще и вопрос Шлезвига...

— Молчать! – закричал король.

Да так, что в дверь вломились два дюжих гренадера. Фредрик Четвертый махнул им рукой, повелевая скрыться.

— Ваше Величество, мой император просит скорого ответа. До того, как начнётся полноценная навигация в Балтийском море. Если ответа не последует от вас, мы будем вынуждены искать его в других местах. Но не сочтите за дерзость, ибо я лишь только озвучиваю очевидное, но вопрос со Шлезвигом пока ещё открытый.

— Вы угрожаете мне войной?

— Она возможна. Но Россия предпочитает мирное соглашение. И даже союз. Вам останется Шлезвиг, но вы не влезаете в дела Швеции и пропускаете русские торговые и военные корабли без каких-либо препятствий, досмотров. Балтийское море объявляется внутренним морем Дании, России и Пруссии.

Король впился вновь, но уже не таким злобным взглядом в Бестужева.

— Мне нужно подумать, — сказал он.

Бестужев ушел, а датский король так и остался стоять над картой, осознавая, что эпоха европейского баланса сил только что рухнула, и над севером Европы... а вот тут было и не понять. То ли взошло солнце русское; то ли, напротив, наступает кромешная тьма... тоже русская.

От автора:

Спасти плавучий госпиталь и линкор "Императрица Мария" Севастополь 1916 https://author.today/work/596526

Глава 6

Петербург

26 марта 1726 года

Казалось, что все говорят только об одном – о русских победах. В какой-то момент я даже подумал, что под такой шум можно было скрыть хоть бы и экономическую катастрофу. Недаром в будущем, как только в мире наступает финансовый, перепроизводства, в целом экономический кризис, тут же начинаются войны. И уже не так важно, что зарплаты не растут, продукты дорожают. А если еще эффект военных побед усиливать пропагандой...

Безусловно, из недавних русских побед следовало извлечь максимальную политическую пользу. Прямо сейчас я сидел за массивным столом, вчитываясь в гранки свежего выпуска «Петербургских ведомостей» и черновые статьи нового журнала «Россия сегодня». Через прессу нужно выстраивать идеологическую парадигму

Перьевая ручка с раздражающим скрипом черкало по плотной бумаге. Есть у меня шариковая, считай, что в единичном экземпляре. Очень сложная работа ювелиров, еще и чернила крайне сложно подобрать. Приходится менять стержни, стеклянные. Полимеров не имеем. И пока не будут окончательно решены эти технологичные вопросы, запускать в производство не буду. Хотя стоило бы штук десять сделать. Так, на подарки венценосным братьям.

Я читал и откровенно переписывал целые абзацы. Автор, Антиох Дмитриевич Кантемир, уловил общий посыл, который должен был звучать в этих текстах, но мне этого было решительно мало. Удивительное дело: в беседах между собой люди изъясняются куда более живым и сильным языком, а как доходит до бумаги — словно стесняются собственных мыслей, пряча их за сухой казенщиной.

— Нет, это никуда не годится! — в сердцах бросил я, отбрасывая измочаленное металлическое перо.

Я начинал изрядно нервничать. Время — невосполнимый ресурс, я должен был лишь пробежаться глазами по готовому тексту, похвалить авторов и дать добро в печать. А вместо этого я вынужден перекраивать всё едва ли не с чистого листа.

— Антиох Дмитриевич, — я тяжело посмотрел на стоящего напротив молодого человека. Так уж вышло, что теперь он приходился мне родственником — родным братом моей супруги. — Эти статьи должны объединять русских людей. Причем так, чтобы каждый крестьянин, услышав это, расправил плечи и гордился тем, что он живет именно в России!

— Ваше величество? Крестьянин? – казалось глаза молдаванина с греческими корнями вывалятся от удивления.

— Да, и мещанин, и купец, ремесленник...

Антиох, одетый по последней европейской моде, чертовски щеголеватый, но несомненно обладающий острым умом, скептически изогнул бровь:

— Но как же крестьянин прочтет всё это, ежели он в большинстве своем безграмотный? — вопрос прозвучал вполне резонно.

— Во-первых, Антиох, вспомни, о чем я говорил ранее. До каждого, абсолютно до каждого русского человека должен быть донесен весь тот героизм и та немеркнущая слава нашего оружия, что прогремела нынче в Северной Европе. Если статью и не прочтут сами, то грамотные зачитают ее вслух, и слова эти будут передавать из уст в уста! Но лишь в том случае, если написано будет так, чтобы врезалось в сердца каленым железом, чтобы кровь закипала... Впрочем, не мне учить тебя образам и метафорам, которые ты мог бы использовать в послании всему народу.

Я вздохнул, окинув взглядом свой кабинет, заваленный набросками статей и эскизами гравюр для обложек.

— Подумай вот о чем, Антиох. Наследник российского престола, Петр Алексеевич, будет обучаться у тебя самое большее еще три года. Затем я намерен отправить его в университет. Ты продолжишь преподавать и там, но уже не будешь единственным наставником. Дочерей моих ты тоже еще поучишь какое-то время. Но тебе необходимо свое дело. Ремесло, которое будет кормить тебя и в полной мере раскроет все твои таланты. Помогай сестре — моей супруге. Возьми на себя публицистику, газеты, журналы. Печатное слово — это оружие. Почему я должен тратить свои часы на всю эту редактуру?

В воздухе повисла напряженная пауза. Меня не покидало гнетущее ощущение, что мы катастрофически не поспеваем за информационной повесткой. События уже свершились. Вся Европа уже знает, что в Стокгольме стоят русские полки, и что наша дипломатическая миссия, опираясь на русские штыки, прямо сейчас диктует шведам откровенно унизительное мирное соглашение. А мы всё еще возимся с черновиками.

— Не забывай, что церковники работают. И они вложат в умы прихожан то, что мне нужно. А возьмут они эти слова не только в Библии, но и в газетах, – сказал я.

Русская Православная церковь все больше становится опорой моей власти и в целом империи. И если крестьянин не умеет читать, да и с трудом понимает вовсе, что произошло и кто кого побил, то священник растолкует. Еще бы настоятели храмов были грамотными и образованными.

— Никто в Петербурге толком и не знает, чего именно мы требуем от шведов. И нельзя упускать это бурление в обществе! — я в сердцах ударил ладонью по столу, заставив чернильницу звякнуть. — Народ сейчас разогрет, они рассчитывают, что мы полностью сотрем шведское королевство с лица земли, раздавим их окончательно. Если мы промолчим, то вместо того, чтобы власть уважали, почитали и боготворили за победу, мы добьемся обратного: нас обвинят в малодушии. В недостаточной жестокости по отношению к поверженному врагу! Вот для чего все эти статьи должны были выйти еще вчера! В крайнем случае — завтра утром, но никак не позже!

С этими словами я всучил Антиоху шесть листов плотной бумаги, густо испещренных моими пометками, гневными зачеркиваниями и наскоро вписанными абзацами. Молодой князь принял их с почтительным, но слегка растерянным поклоном.

В этот самый момент тяжелые дубовые двери кабинета приоткрылись, и на пороге появилась моя любимая супруга. Мария.

Я знаю, что в обыденной жизни многие мужья прибавляют к слову «жена» эпитет «любимая» просто по привычке. Потому что так принято, ради приличия, или банально для того, чтобы супруга меньше расстраивалась и не пилила мозг.

Но, глядя на нее сейчас, я ловил себя на мысли, что у меня всё совершенно иначе. Наверное, для этого действительно нужно было начать жить вторую жизнь, нести за плечами тяжелый багаж знаний и ошибок двух разных людей, чтобы осознать подлинную ценность этого чувства.

Я искренне любил Машу. И теперь, глядя на ее точеный, греческий профиль, я решительно не понимал, почему мой предшественник, мой исторический «реципиент», в свое время так жестоко с ней обошелся. Словно это было какое-то дурное наваждение, пьяный морок с его стороны. Сейчас же никаких противоречий с остаточными осколками личности Петра Великого не возникало: мы оба, слитые в одном разуме, любили одну и ту же женщину.

Мария перехватила брата у самых дверей.

— Не позорь фамилию нашу, — хлестким, змеиным шепотом осадила она Антиоха, пока тот пытался незаметно спрятать исчирканные листы. — Говорила же тебе: сперва обращайся ко мне, не неси государю недоработку!

Она сказала это тихо, но хорошая акустика кабинета и, возможно, ее собственный тонкий расчет позволили мне услышать каждое слово.

Я мысленно улыбнулся, пряча усмешку. Похоже, и Антиох, и сама Маша отлично усвоили мои недавние уроки.

Дело в том, что почти сразу после нашей свадьбы славное семейство Кантемир решило, будто отныне они схватили Бога за бороду и неподсудны даже императорскому суду. Маша-то держалась с достоинством, а вот Антиох попытался примерить на себя расшитый золотом камзол всесильного фаворита при моей персоне.

Все же это место при мне пустое, и в понимании людей, фаворит должен быть. А я, да и все мои предшественники, имели фаворитов. Или бояре Морозов, Матвеев, Васька Голицын, Меншиков... А теперь и никого, кто бы выделялся. И не нужно.

И я прекрасно знал, откуда дует ветер: это была вовсе не его инициатива. Стоило Кантемирам возвыситься, через нашу с Машей женитьбу, как из всех щелей вдруг полезли многочисленные «родственники». Пока Кантемиры были в опале, они никому не сдались, а теперь — распишитесь в получении целого табора любящей родни, жаждущей чинов, влияния и поместий. Ну не молдаване или греки, а как цыгане, ей богу. Табор.

Разумеется, вся эта нахлынувшая молдавская свита тут же попала под невидимый колпак Тайной канцелярии. И нет, я запретил хватать их посреди ночи и тащить в пыточные подвалы. Я долго и упорно учил своих ищеек работать иначе, использовать тонкие методы, где дыба — лишь крайняя мера, а основным элементом доказательной базы становится ювелирно добытая информация.

Я заставлял их учиться настоящей тайной агентурной работе: перлюстрации писем, подкупу слуг, скрытому наблюдению. Так, чтобы объект, на которого собирают убийственный компромат, до самой последней секунды даже не догадывался о нависшей над ним тени.

В итоге, собрав пухлые папки донесений, мы без лишнего шума и показательных казней просто отправили самую наглую часть этих новоявленных «родственничков» восвояси, подальше от столицы.