Тихая сторона убийства

— Вы думаете, он был замешан в преступлении?

— Пока не знаю. Но, возможно, он пытался вам сказать не только о деньгах.

Когда молодой человек ушёл, Элис долго смотрела на сообщение. У этой смерти было по крайней мере две истории: преступление, которое ещё требовалось доказать, и человеческая жизнь, к которой полиции позволили прикоснуться слишком поздно. Она не хотела, чтобы расследование первой уничтожило вторую.

· · ·

Маргарет Холлоуэй оказалась женщиной лет пятидесяти, небольшого роста, в тёмно-синем пальто. Она сидела прямо, сцепив пальцы на коленях, и смотрела на пустой стакан. Когда Элис представилась, Маргарет кивнула без выражения.

— Мне очень жаль, что приходится разговаривать с вами сегодня, — сказала Элис. — Если станет тяжело, остановимся.

— Нет, — ответила Маргарет. — Давайте сегодня. Завтра я могу передумать.

Она говорила отрывисто, словно каждое слово приходилось вытаскивать из горла.

— Когда вы видели мужа в последний раз?

— Вчера в половине восьмого. Он ужинал, потом уехал. Сказал, что встретится с человеком, который знает кое-что о старой работе.

— Мужчина или женщина?

— Не сказал.

— Вы спрашивали?

— Конечно. Мы тридцать один год женаты. Я всегда спрашиваю, когда мой муж уходит из дома в восемь вечера с таким лицом.

— Что было с его лицом?

Маргарет посмотрела на Элис, и впервые в её взгляде возникло что-то похожее на гнев.

— Он боялся.

— Кого?

— Не знаю. Последние недели приходили письма. Без подписи. Он уносил их в гараж и там читал. Иногда жёг.

— Вы видели содержание?

— Один раз. На листе было всего одно предложение: «Ты помнишь девочку с корабликом?»

Оливер перестал записывать. Элис ощутила, как всё, что до этого казалось далёкой семейной обидой, сдвинулось с места.

— Что сказал ваш муж?

— Что это старая ошибка. Что кто-то хочет денег. Я спросила, у кого. Он ответил, что не всё можно исправить деньгами.

Маргарет провела ладонью по столу, будто разглаживала несуществующую складку.

— Знаете, что самое страшное? Я не была удивлена, когда вы позвонили. Я всё утро пыталась понять, почему. А потом вспомнила: вчера вечером он надел хорошие туфли. Те, что обычно берёг для похорон и судебных заседаний. Люди ведь не выбирают лучшие туфли, когда просто едут на работу.

— Он оставил записку?

— Нет. — Маргарет вскинула подбородок. — И не надо спрашивать, мог ли он сделать это сам. У Мартина были недостатки. Он был трусливым человеком, наверное, нечестным. Но последние дни он пытался рассказать мне что-то важное. Он не стал бы уходить, не договорив.

Элис выдержала паузу.

— Кто мог хотеть, чтобы он замолчал?

— Вы считаете, что я знаю?

— Я считаю, что вы могли услышать имя или заметить человека, который не показался вам значительным.

Маргарет долго молчала.

— Однажды он сказал, что встретил хорошую женщину. Что она знает, как говорить с людьми, когда они не могут простить себя.

— Имя?

— Нет. Я решила, что у него роман.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы, но голос остался твёрдым.

— Я была так зла, что два дня с ним не разговаривала. А он ведь, наверное, хотел мне признаться в другом.

После беседы Оливер занёс материалы в систему. Элис осталась у окна коридора и смотрела во двор участка, где машина с разбитым бампером занимала сразу два парковочных места.

· · ·

Роберт Харрис придерживался старого правила: если следователь начинает говорить о преступнике в единственном числе слишком рано, нужно заставить его снова перечислить все возможные версии. Когда Элис принесла первый отчёт, он попросил не описание предполагаемого маньяка, а список обстоятельств, которые могут разрушить её гипотезу.

— Возможно, фотографию оставил убийца, — сказала она. — Возможно, её принёс другой человек, который пришёл после смерти Холлоуэя. Возможно, снимок вообще оказался рядом по причине, которую мы пока не знаем.

— Хорошо. А что по самому Холлоуэю?

Она рассказала о работе в жилищной комиссии, жалобах семей, расследованиях фонда, которые ничем не закончились. Харрис выслушал и спросил, были ли против погибшего обвинения, подтверждённые судом.

— Нет. Некоторые решения вызывали серьёзные вопросы, но юридическая ответственность по ним не установлена.

— Тогда не позволяй нам самим превратиться в жюри по его прошлому.

После совещания Элис попросила Оливера пойти с ней в архив городского совета. Архив находился в подвальном крыле здания, где стены украшали старые фотографии мэров, а электронная система поиска то и дело выдавала ошибку. Сотрудница с забранными в пучок волосами объяснила, что часть документов была передана на хранение частному оператору. Ещё часть уничтожили по правилам срока хранения, и это нельзя было автоматически считать сокрытием.

— Вы часто сталкиваетесь с такими запросами? — спросила Элис.

— Обычно люди хотят подтвердить, что дом, который их заставили покинуть, когда-то принадлежал им по праву. Вы первая, кто ищет здесь причину убийства.

Она провела их к шкафу с папками. Из старого конверта выпал лист школьной бумаги, сложенный пополам. На нём было нарисовано окно и написано детским почерком: «Мама говорит, здесь холодно». Сотрудница архива попросила не трогать бумагу, пока не закончится опись. Элис стояла и думала, что кто-то сохранил эту записку как приложение к жалобе, а затем забыл о ней на восемнадцать лет.

Оливер спросил:

— Может быть, Холлоуэя убили за это?

— Мы пока не знаем. И если узнаем, это не сделает убийство справедливым.

У выхода их остановил пожилой мужчина. Он услышал фамилию Холлоуэя и рассказал, что тот однажды лично принёс в дом временные обогреватели после аварии отопления. Оливер записал сведения и неожиданно смутился: в его голове погибший уже успел стать безликим бюрократом. Элис велела ему включить рассказ в материалы, независимо от того, подтвердится ли он. Жертва не обязана быть нравственно удобной для того, чтобы её убийство расследовали добросовестно.

· · ·

В кармане завибрировал телефон. От Дэниела пришло сообщение: «Не хочу ссориться. Просто нужно забрать альбомы».

Элис набрала ответ: «Забирай, когда меня не будет». Стерла. Написала: «В субботу в два». Отправила.

— Элис? — Оливер показался из кабинета. — Пришли первые данные из лаборатории. На фотографии девочки обнаружили следы свежей обработки — её вставляли в рамку недавно. А на обороте есть отпечаток слова, которое не видно глазом.

— Какого?

— «Прости».

— Почерк Холлоуэя?

— Пока не знаем. И ещё. Проверили его последние звонки. За две недели он трижды набирал номер частного кабинета психотерапии.

Элис медленно повернулась.

— Кого именно?

— Доктора Марианны Хейл. Очень известная женщина. Проводит лекции по травматическим воспоминаниям, ведёт клиентов из соседних графств.

Элис записала имя на чистой странице блокнота.

Ей ещё предстояло узнать, что рядом с этой фамилией вскоре появятся другие имена. И что некоторые из них полицейская система уже давно записала в графу «несчастный случай».

ГЛАВА 4

Неудобная правда

Нора Уолш пришла за семь минут до назначенного времени и отказалась снимать пальто.

Мэйв дважды предложила ей чай. Женщина поблагодарила, но даже не посмотрела на поднос. Она сидела в приёмной с сумкой на коленях. На безымянном пальце правой руки белела тонкая полоска кожи: кольцо сняли недавно.

Марианна вышла ей навстречу ровно в десять.

— Нора. Хорошо, что вы пришли.

— Я почти не приехала.

— Но вы здесь.

Они прошли в кабинет. Марианна предложила привычное место на диване, а сама села в кресло напротив. Между ними стоял низкий столик с коробкой бумажных платков и графином воды.

— У вас были трудные дни? — спросила Марианна.

Нора посмотрела в окно.

— Мать сказала, что я схожу с ума. Приходит каждый вечер, переставляет вещи в шкафах, говорит, что так лучше. Я прошу её оставить нас в покое, потом вспоминаю, что никакого «нас» больше нет.

Марианна не перебивала.

— Он умер четыре месяца назад, — продолжила Нора. — А я до сих пор ставлю ему кружку. Это ведь ненормально?

— В горе нет расписания.

— Вы всегда говорите очень красиво.

Слова прозвучали без благодарности.

· · ·

Нора вышла из кабинета Марианны с ощущением, что нарушила какое-то правило, хотя не смогла бы назвать ни одного. Ей следовало возвращаться домой, где на кухонном столе лежали неоплаченные счета и неоткрытые соболезнования. Вместо этого она пошла вдоль набережной, зашла в маленькую пекарню и купила два пирожных. Второе она по привычке взяла для Джеймса. Только на кассе сообразила, что произошло, и попросила продавца завернуть оба вместе.

В доме Джеймса почти ничего не изменилось после похорон. Его куртка висела на крючке, ключи лежали в миске у двери, а на подоконнике стояла чашка, которую Нора никак не решалась помыть. Сын Тео вернулся из университета на неделю и теперь ходил по комнатам, стараясь занимать меньше места, чем обычно. Он увидел коробку с пирожными и улыбнулся так осторожно, что у Норы заболело горло.

— Ты купила любимые папины?

— Да.

— Можно одно?

Она кивнула. Тео ел стоя, над раковиной, чтобы крошки не падали на стол. В восемь лет он считал отца человеком, который умеет починить что угодно. В двадцать стал редко звонить ему. Нора боялась, что теперь между этими двумя возрастами останется лишь чувство вины.

— Мама, — сказал сын, — почему ты всегда говоришь, будто папа сам выбрал всё, что с ним случилось?

Она закрыла коробку.

— Потому что мы не знаем другого.

— Но ты не можешь знать и этого.

Нора резко обернулась. Тео поднял ладони, словно защищаясь от удара.

— Я не обвиняю тебя. Просто ты повторяешь одни и те же фразы. Они совсем не похожи на то, как ты говорила раньше.

Слова попали больнее, чем он мог предположить. Нора вспомнила утренний сеанс и вопрос Марианны о том, может ли чужая беда перестать быть ответственностью живых. Тогда она почти кивнула. Сейчас впервые услышала, насколько эта мысль похожа на оправдание чужого бездействия.

— Мне нужно разобраться в бумагах, — сказала она.

— Я помогу.

Они начали с ящика письменного стола. Джеймс складывал документы без системы, но отдельно держал небольшой блокнот с перечислением встреч. Между страниц лежал талон парковки у центра семейного консультирования и записка на обороте чека: «Она знает про отчёт. Не подписывать без оригинала». Подписи не было.

— Это про психолога? — спросил Тео.

— Не знаю.

Нора хотела сказать, что разберётся сама, но вместо этого сфотографировала записку и отправила сообщение сестре. Впервые за много недель ей показалось возможным попросить помощи не у человека, который был уверен в единственной версии событий.

· · ·

Марианна выждала.

— Что вас сейчас больше всего тревожит?

— На прошлой неделе я нашла записную книжку Джеймса.

Нора открыла сумку и положила на стол потрёпанный блокнот с зелёной обложкой.

— Вы ведь встречались с ним? До аварии?

— Я не могу обсуждать обращения другого человека без соответствующих оснований, — осторожно ответила Марианна.

— Но я его жена.

— Я понимаю.

— Была, — поправила Нора. — Я была его женой.

Джеймс Уолш погиб в июне. Его автомобиль съехал с дороги в карьерную низину после полуночи. Дело закрыли как несчастный случай. Свидетелей не было; в материалах расследования отмечалось, что мужчина некоторое время испытывал сильный стресс.

— Знаете, что он написал за три дня до смерти? — спросила Нора. — «Марианна сказала, что я должен перестать врать себе». И ещё: «Я не уверен, что был там». Что это означает?

— Вы принесли книжку, чтобы мы вместе попытались разобраться?

— Я принесла её, потому что он считал вас человеком, которому можно рассказать правду.

Впервые за весь разговор Марианна слегка изменила позу. Она поставила обе ступни на пол и убрала руки с подлокотников.

· · ·

Марианна вела собственный дневник с двадцати лет. Сначала это были обычные записи студентки: страх перед экзаменами, сомнения в выборе профессии, восторг от знакомства с Адрианом. Постепенно в тетрадях появлялись короткие наблюдения о других людях. Не имена, а свойства, как будто она собирала коллекцию насекомых: «нуждается в одобрении», «принимает упрёк за признание близости», «всегда стремится первым извиниться».

Однажды её университетский преподаватель, профессор Эдгар Ли, увидел подобную запись и сказал:

— Человек — не набор кнопок. Если вы умеете предсказывать реакцию, это ещё не даёт права её вызывать.

Тогда Марианна обиделась. Ей казалось, что преподаватель не оценил её наблюдательности. Спустя годы она по-прежнему помнила его голос. Слова Ли были почти единственными, которые она не смогла превратить в объяснение чужой зависти или несправедливости.

После ухода Норы она достала из ящика старый ежедневник. На странице, посвящённой Джеймсу Уолшу, стояла краткая пометка о реакции на воображаемую ответственность. Марианна читала и чувствовала раздражение: пациент ушёл из жизни раньше, чем она закончила собственные наблюдения. Она не называла случившееся экспериментом даже в мыслях, предпочитая слова «процесс», «сдвиг» и «открытие». Эти термины позволяли сохранить образ специалиста, который только наблюдает.

Зазвонил телефон. Мэйв сообщила, что Нора снова звонила, спрашивала о последней встрече мужа с Марианной и готова разрешить передачу части документов полиции.

— Передай ей, что мы действуем только через установленный порядок, — сказала Марианна.

— Я уже передала.

— И больше не обсуждай ни один вопрос по телефону.

Мэйв помолчала.

— Она очень переживает.

— Я знаю. Именно поэтому нельзя поддерживать её тревогу.

Когда дверь закрылась, Марианна взглянула на фотографию Адриана, стоявшую у окна. Она ещё любила его лицо, его привычку мять салфетку перед трудным разговором, его неуклюжую заботу. Но всё чаще замечала в нём то, чего нельзя было назвать нежностью: он стал спрашивать не разрешение, а основание. Она почувствовала обиду, словно муж нарушил негласный договор.

За годы брака этот договор никогда не формулировался вслух. Она помогала ему объяснять мир, он позволял ей быть человеком, который понимает всё. Теперь Адриан начал задавать вопросы о мосте. Он мог разрушить не только её репутацию, но и единственный союз, в котором она всегда чувствовала себя необходимой.

· · ·

— Что, по-вашему, он скрывал?

— Не знаю. Я и пришла спросить вас.

Нора засмеялась коротко и безрадостно.

— Понимаете, какое это безумие? Я прихожу к врачу и спрашиваю о собственном муже, которого уже нет. А врач спрашивает меня, что я думаю. Кажется, я три месяца разговариваю сама с собой, только за это выставляют счёт.

Марианна не обиделась. Она протянула женщине воду.

— Я слышу, что вы злитесь. И это понятно.

Нора не взяла стакан.

— Нет. Вы не слышите. Я злюсь, потому что вчера сестра сказала: Джеймс мог умереть не случайно. А я ответила, что это неправда. И поняла, что даже не знаю, почему уверена. Мы с ней никогда не обсуждали аварию подробно. Я просто всё время повторяла одно и то же.

— Что именно?

— Что он устал. Что сам во всём виноват. Что если бы он не уехал, мы бы поговорили.

Она подняла на Марианну опухшие глаза.

— Это вы тогда сказали мне: «Он сделал свой выбор». Помните?

Марианна медленно кивнула.

— Я помню наш разговор.

— А почему я его не помню целиком?

В комнате зашумело отопление. Длинные листья орхидеи качнулись от потока тёплого воздуха.

— Нора, когда человек переживает трагедию, многое воспринимается обрывками. Но я не хочу объяснять ваши сомнения за вас.

— Тогда просто скажите: Джеймс был плохим человеком?

Марианна посмотрела на блокнот. С угла зелёной обложки отходила плёнка, и под ней виднелись серые волокна картона.

— Я не думаю, что один вопрос способен определить целую жизнь.

— А он думал, — прошептала Нора. — Последние недели только и говорил, что всё испортил. Я спрашивала, что именно. Он не отвечал. Сидел за кухонным столом и смотрел на дверь, как будто ждал, что кто-то придёт.

Нора расплакалась неожиданно, без предупреждения. Марианна придвинула коробку с платками. Она не коснулась клиентки, хотя прежде позволяла себе утешающий жест.

· · ·

В начале брака Джеймс Уолш умел просить прощения. За опоздание на встречу, за грубость в телефонном разговоре, за забытый день рождения её матери. Он говорил: «Я был неправ», и Нора верила ему, потому что после этих слов следовало действие: звонок, извинение, починенная ручка двери, которую он обещал не оставлять на потом. За последний год он перестал извиняться за поступки. Теперь он просил прощения за самого себя.

Первые перемены произошли почти незаметно. После визитов к Марианне Джеймс спрашивал Нору, какой она помнит их свадьбу. Не дату, не ресторан — саму атмосферу. Была ли она счастлива или просто старалась его успокоить? Вначале Нора смеялась. Потом заметила, что в вопросах нет любопытства, есть только заранее приготовленный вывод: она должна признать, что он испортил ей жизнь.

Однажды ночью Джеймс разбудил её и попросил подтвердить, что при покупке квартиры восемь лет назад он давил на неё. Нора ответила, что они оба выбрали эту квартиру, потому что в ней было два окна в спальне. Джеймс сказал, что она забывает, потому что так проще. И уже к утру говорил о покупке как о своей непоправимой вине. Нора сама начала сомневаться. Она подняла переписку того времени, нашла своё сообщение сестре — «Это лучший вариант, и Джейми наконец согласился!» — и показала мужу. Он долго держал телефон, потом сказал: «Ты написала это, чтобы не обижать меня». Объяснение нельзя было опровергнуть никакой бумагой.

Нора принесла эту историю в кабинет Марианны, когда Джеймс ещё был жив. Специалист выслушала её с обычной внимательностью и спросила, не пыталась ли Нора защищать собственный комфорт, отрицая боль супруга. После этой встречи Нора перестала спорить о квартире. Не потому, что изменила мнение, а потому, что каждый разговор превращал её в обвиняемую.

Теперь, сидя в своей кухне после похорон, она раскладывала письма Джеймса. Часть была написана ему самому: «Я должен помнить», «Я мог их остановить», «Если я отрицаю, значит, виновен ещё больше». В нескольких тетрадях одинаковые фразы были обведены красным карандашом. Нора не знала, кому принадлежал карандаш. Сначала ей захотелось бросить всё в огонь. Потом она взяла чистую папку и начала раскладывать материалы по датам.

По телефону сестра сказала:

— Тебе необязательно доказывать, что он был хорошим человеком.

— Я и не хочу доказывать, — ответила Нора. — Я хочу выяснить, что с ним случилось.

Впервые за много месяцев эти две вещи перестали казаться ей одним и тем же.

· · ·

Когда Нора ушла с приёма, Марианна не сразу позвала следующего человека. Она закрыла дверь и переслушала голосовое сообщение, оставленное ей поздней ночью. На записи кто-то дышал слишком близко к микрофону, затем женский голос произносил: «Вы не должны были говорить ему, что он виноват». Марианна не узнала голос. Не испугалась его — по крайней мере, сказала себе, что не испугалась, — а записала время и удалённый номер на обороте визитной карточки.

Мэйв принесла расписание. До обеда оставалось два приёма и встреча с представителем страховой компании.

— У вас усталый вид, — осторожно заметила она.

— Спасибо за наблюдение.

Мэйв смутилась. Марианна сразу добавила мягче:

— Простите. Я плохо спала.

После полудня в кабинет вошёл мужчина по имени Питер Олдридж. Он переживал расставание с сестрой: после смерти родителей они спорили из-за продажи старого дома. Питер говорил без остановки, перечисляя письма, чеки и обиды. Марианна слушала и в конце спросила, чего он боится больше — потерять дом или признать, что сестра никогда его не любила. Мужчина покраснел и сказал, что не считает сестру бессердечной.

— Тогда почему вы рассказываете мне только её жестокие поступки?

— Потому что за хорошими поступками я и пришёл. Не могу понять, что делать с остальными.

Марианна открыла рот, но вдруг обнаружила, что заготовленный ответ прозвучит слишком знакомо. Можно было предложить ему выбрать самое болезненное воспоминание и пересмотреть его, пока прежняя любовь не покажется ошибкой. Так она делала прежде. Вместо этого она спросила о конкретном разговоре, который Питер хотел бы провести. Он начал говорить осторожнее, без прежней злости. Когда уходил, поблагодарил её за то, что сегодня она не пыталась объяснить ему его сестру.

Оставшись одна, Марианна разозлилась. Не на Питера, а на лёгкость, с которой могла бы помочь человеку и ничего при этом не получить для себя. За окном в саду шевелился жасмин, дождевые капли падали с листьев на подоконник. Её мать когда-то говорила: «Если хочешь, чтобы человек остался, стань тем, без кого ему трудно дышать». Марианна научилась этому правилу раньше, чем поняла его жестокость. Но теперь, когда она обладала всеми возможностями жить иначе, ей всё ещё хотелось увидеть чужую растерянность — тихий момент, когда человек наконец спрашивает её, кто он есть.

· · ·

Когда Нора ушла, на столе осталась влажная круглая отметина от стакана. Блокнот женщина забрала с собой.

Мэйв заглянула в кабинет.

— Всё хорошо?

— С Норой трудно. У неё столько горя.

— Она выходила совсем белая. Я предложила вызвать такси, но она отказалась.

Марианна сложила записи в папку.

— Позвони ей завтра, уточни, как она себя чувствует.

— Конечно.

Мэйв не ушла сразу.

— Можно спросить кое-что личное?

— Попробуй.

— Иногда, когда люди выходят отсюда, мне кажется, что они боятся не того, с чем пришли, а чего-то ещё. Это, наверное, нормально? После тяжёлого разговора?

Марианна подняла глаза. На столе стояла фотография береговой полосы с одиноким домом; её отражение в рамке разделяло лицо хозяйки кабинета надвое.

— Люди редко чувствуют облегчение в ту минуту, когда сталкиваются с неприятным, — ответила она.

Мэйв кивнула, однако по лицу было видно, что ответ не убедил её.

— И ещё вам звонили, — сказала она. — Из полиции. Просили перезвонить детективу Беннетт.

Марианна снова опустила взгляд на папку.

— По какому поводу?

— Не сказали. Только имя.

— Спасибо. Перезвоню после приёма.

Когда дверь закрылась, она открыла нижний ящик стола. Там лежала карточка с номером, написанным много лет назад: «Сильвия. Если потребуется». Бумага пожелтела, чернила чуть поблекли. Номер давно не работал.

Внизу папки оставалась пустая прозрачная обложка с надписью «Нокс». Марианна закрыла ящик прежде, чем успела вспомнить, когда в последний раз её открывала.

ГЛАВА 5

Старый дом священника

К полудню дождь перестал, и Адриан поднялся на строительные леса проверить слуховое окно. Дом стоял на краю площади, напротив церкви, в которой больше не служили. После продажи епархией его несколько лет сдавали под офисы, потом признали аварийным. Теперь частный заказчик собирался открыть здесь маленький пансион для путешественников.

Адриану нравилась работа с такими зданиями. В старой древесине оставались следы чужих рук, а внутри перегородок нередко находились предметы, забытые людьми, прожившими жизнь до него: заржавевшие монеты, сломанные гребни, бумажные обёртки от леденцов. В отличие от людей, дома не пытались объяснять прошлое лучше, чем оно было.

— Господин Хейл!

Снизу махал рукой Габриэль Уайт, двадцатитрёхлетний ученик с волосами, неизменно торчавшими после строительной каски.

— Там заказчик приехал. Спрашивает про сроки.

— Скажи, что мы закончим восточное крыло к пятнице.

— Вы же вчера говорили — к понедельнику.

Адриан посмотрел на него.

— Тогда скажи к понедельнику. Почему ты считаешь, что я прав всегда?

Габриэль засмеялся.

— Потому что вы платите мне зарплату.

Адриан спустился. На площадке возле машины стоял директор проекта, мистер Рош, и возмущённо разглядывал грязные следы на новых ступенях.

— Вы же понимаете, что у меня открытие через месяц?

— Понимаю. Но если вы хотите, чтобы люди ходили по этой лестнице следующие сорок лет, не стоит требовать закончить её до того, как высохнет древесина.

— Можно сказать это помягче?

— Можно. Но дерево от этого не высохнет быстрее.

Мистер Рош фыркнул, а Габриэль спрятал улыбку.

· · ·

На обратном пути с объекта Габриэль попросил Адриана заехать к нему домой. Молодой мастер забыл ключи от квартиры в машине отца, а тот работал на ночной смене. По дороге Габриэль рассказывал о ребёнке, который должен был родиться зимой, и о страхе не справиться с отцовством. Адриан слушал вполуха, пока тот не произнёс: