Очень глупая жена

Ладно. Это мы обдумаем потом.

А сейчас передо мной задачка поинтереснее: у бывшего мужа лицо человека, который только что застукал собственного аудитора танцующим на барной стойке. Конечно, он узнал меня и он единственный в этом зале помнит, что за этим пустым взором на самом деле два диплома и стойкая личная к нему неприязнь.

И вот тут во мне просыпается то, чего приличной женщине в принципе испытывать не положено. Азарт. Судя по лицу Артёма, он уже мысленно проверяет, не ударялась ли я головой после развода. Идеально! Пусть проверяет. Мне даже стало интересно, сколько времени понадобится бывшему мужу, чтобы выбрать один из двух вариантов.

Первый — я действительно поглупела.

Второй — я над ним издеваюсь.

Третьего варианта я ему оставлять не собираюсь.

Потому что третьим вариантом будет правда. А правда заключается в том, что последние три года я с удивлением выясняла одну неприятную вещь.

Мужчинам действительно нравятся женщины, рядом с которыми можно почувствовать себя самым умным человеком в комнате. Даже если комната — ресторан, даже если женщина прекрасно знает, сколько будет семью восемь и даже если у неё два диплома и собственная ветеринарная клиника, в которой она сегодня утром лично зашивала лабрадора после очень неудачного знакомства с соседским забором.

Мужчины не влюбляются в чужой интеллект. Они влюбляются в собственные ощущения рядом с женщиной. И если рядом с тобой мужчина расправляет плечи, чаще смеётся и перестаёт бояться выглядеть смешным, ему совершенно всё равно, читала ты Канта или только ценники в супермаркете.

До развода я этого не понимала. После развода сделала карьеру на этом открытии.

Ну что, Артемчик, начнем?

— А вы тоже подписали эту… как её… — я честно морщу лоб, изображая мучительную работу мысли, – слияемость?

Господи… Как же трудно не рассмеяться. Артём смотрит на меня так внимательно, словно ищет трещину в стене. Но нет! Он ищет настоящую Олесю. Не найдёт. Пока не найдёт.

— Я вообще думала, что слияемость компаний — это когда два офиса переезжают в один...

Мирон смеётся. Все смеются. Кроме Артёма. Он никогда не умел смеяться, когда чего-то не понимал. Это в нём, как видно, не меняется.

Дальше он пытается меня подловить — делает заходы то про школьную олимпиаду, то про математику, расставляет капканы с упорством мужчины, привыкшего, что его западни срабатывают. Беда в том, что рассчитаны они на умную Олесю, а перед ним сидит новая и лепечет такую безмятежную чушь, что он начинает потеть. Мне даже почти его жалко. Нет, вру! Нисколько!

А потом я знакомлюсь с его спутницей — и происходит то, чего я совсем не планировала. Девушка мне нравится.

Зовут её Ариадна, на руках собачка с бантиком, в глазах — ни одной задней мысли, что в наше время большая редкость, чем честный политик. Я ведь ждала очередную прошаренную стервочку из тех, кто считает чужие активы быстрее банковского приложения. А тут — настоящая, тёплая, чуть рассеянная девочка, которая искренне радуется, что у наших собак одинаковые бантики, и всерьёз считает это знаком судьбы.

Да, она глупенькая. Ну и что? Глупенькая — это не диагноз и не приговор. Во-первых, это поправимо, а во-вторых, в Ариадне зато совсем нет яда. В ней просто отсутствует высокомерие, не приживаются попытки доказать, что она тут самая-самая или отметки вечного женского рейтинга «кто кого». Она просто хорошая. А хорошие, как я недавно выяснила на собственной шкуре, живут куда веселее умных.

Через десять минут мы уже хихикаем над фотографиями наших собак, и я ловлю себя на мысли, что Артёму повезло куда больше, чем он заслуживает: эта девочка не будет проверять его отчётность по ночам и не заберёт половину его состояния. Эта будет любить его просто так, бантиками наружу. И поделом ему — пусть теперь живёт ровно с тем, о чём так мечтал.

Вечер катится к десерту, всё под контролем, моё фирменное равнодушие держит мороз, и я выхожу из ресторана абсолютной победительницей: бывший повержен, Мирон счастлив, а я уже зову новую подружку на завтрак на Патрики.

В машине, пристёгиваясь, я с глубоким удовлетворением думаю, что совершенно ничего к этому человеку не чувствую. Доказательством служит то, что я уже точно знаю, в каком платье приду в следующий раз и какой именно безмятежной глупостью доведу его до второй уроненной вилки.

И вот на этой мысли моё прекрасное, ледяное, фабричного качества равнодушие даёт первую трещину — потому что женщине, которой действительно всё равно, не приходит в голову планировать следующий раунд с такой нежной и мстительной тщательностью.

Глава 5

Артём

Ревнуют только тех, кого боятся потерять. Всё остальное мужчины называют испорченным настроением.

Бывшую жену невозможно ревновать. Это не философия и не бравада — это бухгалтерия. Бывшая жена — это вообще закрытая сделка, списанный актив, графа, в которой давно стоит аккуратный прочерк. Ревновать к ней так же бессмысленно, как переживать за компанию, которую ты продал три года назад: да, иногда видишь её логотип на чужом здании, да, на секунду делается странно, но в отчётности она у тебя больше не числится, и это, поверьте, огромное облегчение.

Я повторяю это себе с той самой минуты, как вышел из ресторана. Повторяю в машине, дома, утром — разглядывая собственное лицо в зеркале с подозрением следователя. Что это за морщинка, что за хмурая складка? Почему такой взгляд?

Потому что объяснить вчерашнее иначе как аномалией я не могу, а аномалии обязан разбирать: это моя работа.

Женщина, которая когда-то выверяла мою отчётность с тем же спокойствием, с каким правила всей моей жизнью, вчера три часа кряду спрашивала про «слияемость» и пузырики в воде — и наш стол это съел, не поморщившись. Я двадцать лет учился читать людей. Вчера не сумел прочитать одного-единственного — и почему-то именно этот провал не даёт мне спать.

Я даже пробую поступить, как поступаю со всякой неприятностью: оценить её как риск, занести в табличку, захеджировать. Но риск не заносится. Графа «бывшая жена в розовом» упорно не желает закрываться нулём.

Ариадна, к слову, звонила утром — звала на бранч и спрашивала, какого цвета бывает грусть. Раньше я бы умилился. Сегодня её безупречная пустота впервые отозвалась во мне именно пустотой, и винить в этом некого, кроме женщины, которая весь вечер делала вид, что еще глупее.

Подхожу к окну и смотрю на утренний город. На подоконнике стоит ваза с фруктами. Беру апельсин, кручу в руках. На выходных Ариадна гостила у меня и перед уходом зачем-то переставила эту вазу со стола на подоконник, потому что, как выяснилось, бананы "любят солнце". Спорить с этой теорией я не стал. За последний месяц я вообще перестал спорить с Ариадной. Это примерно так же бессмысленно, как доказывать щенку, что собственный хвост не пытается на него напасть. Допустим, он перестанет его ловить, и что же? Только станет менее милым.

Снова смотрю на город и неожиданно понимаю, что совсем не думаю о сделке. На кону три миллиарда, полгода переговоров, контракт, который ещё вчера казался главным событием года. И всё это вчера проиграло одной женщине, спросившей про... слияемость.

Невероятно!

Иду на кухню, открываю холодильник, достаю бутылку воды, делаю глоток и вдруг начинаю смеяться. Не над Олесей, а над собой.

Потому что только полный идиот может три года убеждать себя, что бывшая жена осталась в прошлом, а потом сорок минут пытаться поймать её на воспоминаниях школьной олимпиаде.

Поздравляю, Артём! Иди скорей на работу, а то голова опухнет от мыслей!

В офисе действительно полегче, пока в переговорную не врывается без стука Мирон - он вообще не признаёт дверей как явления. Партнер плюхается в кресло, как будто выиграл в лотерею и ещё не решил, кому первому сообщить.

— Артём. Мне надо с кем-то поделиться, а ты единственный, кому я могу довериться.

Если бы он только знал.

— Делись, — разрешаю я и подписываю что-то, во что впервые за пятнадцать лет даже не вчитываюсь.

– Как тебе моя Олеся?

Моя. Почему-то именно это слово неприятно царапает слух.

— Хорошая девушка.

— Правда?

— Правда, – подтверждаю я.

— Смешная, да?

Я молчу.

— Она потрясающая, – продолжает Мирон. – Представляешь, сегодня утром звонит мне и совершенно серьёзно спрашивает, почему у ветеринаров пациенты не жалуются на врачей.

Я закрываю глаза. Конечно. Она снова это делает.

— И что ты ответил?

— Что они жалуются. Просто мы не понимаем их язык, – Мирон хохочет и продолжает: – Она сказала: какое, наверное, счастье. Люди тоже иногда могли бы помолчать.

Мирон снова смеётся, а я неожиданно понимаю, что эта фраза выдаёт её настоящую, такое не сказала бы дурочка. Неужели он не понимает этого?

— Слушай... — голос Мирона становится неожиданно серьёзным. — Я, кажется, впервые в жизни влюбился.

Я прикрываю глаза. Конечно. Именно этого я и боялся.

— Не торопись.

— Почему?