Похищение понарошку

А.М. Сунгурский

Похищение понарошку

Глава 1. Париж на двух гвоздях

Эйфелева башня держалась на двух гвоздях, бельевой верёвке и обещании Константина Лебедянцева заплатить до конца недели. Гвозди пока выдерживали. С обещанием дело обстояло хуже.

— Слезай, — сказал он мальчишке, который уже стоял на табурете и отвязывал верхний угол холста. — Там дама снимается.

— Дама вышла.

— Другая дама.

Мальчишка посмотрел вниз. Перед расписным задником сидел крупный мужчина в светлом пиджаке. На коленях он держал снятую фуражку, а левую руку положил на гипсовую балюстраду. Балюстрада изображала край французского балкона и была ниже его колена.

— Я не дама, — сообщил мужчина.

— Тем более не шевелитесь. У вас прекрасно поставлено плечо.

Константин придержал холст снизу. На нём были нарисованы деревья, голубоватая река и башня, которую художник видел только на открытке. Из-за неудачного сгиба средняя часть башни чуть уходила в сторону. Константин обычно усаживал перед ней кого-нибудь широкого.

— Хозяин сказал забрать, — объяснил мальчишка. — И табурет.

— Табурет мой.

— Тогда другой.

— Другого нет.

Мальчишка оглядел маленький павильон с таким вниманием, будто второй табурет мог прятаться за человеком. Затем дёрнул верёвку. Париж сложился надвое; верхушка башни легла мужчине на шляпную коробку.

Константин успел подхватить холст прежде, чем тот задел камеру.

— Я заплатил за Францию, — сказал клиент.

— Франция будет.

— Когда?

— На снимке. Вы же не собирались в ней оставаться.

Он произнёс это с улыбкой, которую обычно принимали за приглашение пошутить. Мужчина не принял. Он встал, и балюстрада качнулась от толчка его колена. Константин одной рукой удерживал Париж, другой — край балюстрады. Мальчишка, освободившийся от лишней тяжести, спрыгнул с табурета и стал сворачивать нижний конец холста.

— Оставь деревья, — сказал Константин сквозь зубы.

— Он цельный.

На улице, за открытой передней стенкой павильона, женщина засмеялась. Константин поднял глаза.

У неё было простое серое платье, слишком хорошо сшитое, чтобы быть дешёвым, и небольшая шляпа с тёмной лентой. Перчатки она держала в руке. На груди блеснула овальная брошь; когда женщина повернулась к вывеске, в оправе мелькнуло белое женское лицо.

Константин решил, что она смеётся над надписью «Художественные портреты. Европейские виды». Надпись была совершенно честной. Виды действительно европейские; беда заключалась в том, что они принадлежали другому человеку.

— Снимите его здесь, — сказала женщина.

Она показала на проход между торговыми помещениями. Там виднелись кусок настоящего неба, крыши, высокий воз с рогожами и человек, который, стоя на возу, принимал снизу свёртки. На переднем плане лежала кучка конского навоза.

— Я приехал торговать, — возразил клиент. — Чего мне с торговлей сниматься?

— А куда вы пошлёте карточку?

— Жене.

— Ей, вероятно, приятно будет узнать, что вы добрались именно на ярмарку.

Мужчина подозрительно посмотрел на неё, потом на Константина. По его лицу было видно, как одно благоразумное соображение борется с другим: жена, несомненно, знала, куда он уехал, но парижская башня могла дать ей повод для лишнего вопроса.

— Лошадь там не попадёт?

— Лошади не будет, — пообещал Константин.

— И это.

— Этого тем более.

Пока мальчишка выносил холст, женщина шагнула в павильон и подставила ладонь под край балюстрады. Она держала её спокойно, не стараясь показать, что спасает чужое дело. Константин перехватил тяжёлую гипсовую вещь обеими руками, поставил к стене и вынес камеру ближе к выходу.

Клиента пришлось развернуть так, чтобы свет не бил ему в лицо. Тот поначалу сжал фуражку перед животом, но после нескольких просьб повесил её на палец. За его плечом прошла девочка с корзинкой, остановилась посмотреть и получила от женщины короткий знак отойти. Воз с рогожами покатился вперёд. Константин дождался, пока заднее колесо выйдет из выбранного им места, и поднял голову из-под тёмной ткани.

— Теперь. Только лицо оставьте ваше.

— А какое же ещё?

— Вы сейчас делаете лицо человека, которому задолжали. А вы человек, приехавший зарабатывать.

Клиент хмыкнул. Константин снял его прежде, чем хмыканье превратилось в улыбку.

Когда всё было закончено, мужчина потребовал расписку, долго выяснял, к которому часу можно прийти за карточками, и наконец ушёл. У поворота он оглянулся на павильон — проверить, не складывается ли вслед за Францией вся фотография.

Женщина тоже проводила его взглядом.

— Вы ему ничего не вернули.

— Он получит превосходный портрет.

— Он покупал другой.

— Сударыня, тот был бы гораздо хуже. Взгляните на балкон. Разве можно приличному человеку стоять на таком балконе? Ноги у него начинались бы из Сены.

Она улыбнулась, но денег он так и не достал. Они оба это заметили.

— Благодарю за содействие, — сказал Константин. — Если желаете сняться, я сделаю вам уступку.

— В чём?

— В цене.

— А я думала, в характере.

Она вошла под навес и посмотрела на образцы. Константин вывешивал лучшие лица в наружной раме, а самые дорогие оправы — внутри. Снаружи прохожему хотелось быть красивым; внутри, когда решение уже принято, ему хотелось быть достойно окружённым.

Женщина задержалась перед портретом купеческой четы. Муж сидел, жена стояла позади него, положив руку на спинку кресла. Другая её рука исчезала в пышных складках платья.

— Вы всем предлагаете так вставать?

— Только тем, кому это идёт.

— А ему идёт сидеть?

— Он за двоих платил.

Она повернулась к нему. Константин ожидал нового смешка и приготовил ещё одну любезность, но она смотрела серьёзно.

— Вы это сейчас придумали или всегда так считаете?

Он не ответил сразу. За полотняной перегородкой, которой была отгорожена тёмная часть павильона, стоял таз с водой; надо было сменить её, убрать пластины и отнести хозяину задника хотя бы часть денег. Вместо этого он разговаривал с незнакомой женщиной, не сделавшей ни одного заказа.

— Приходите с тем, кто за вас заплатит, — сказал он. — Я посажу вас обоих.

— Я могу заплатить сама.

— Тогда тем более.

Она выбрала стул. Не кресло с кривым бархатным подлокотником, которое он хранил для дорогих заказов, а простой стул возле перегородки.

— Только без балкона. И без цветов.

— Пожалуйста.

— И не делайте мне талию уже.

Константин осмотрел её с профессиональным вниманием.

— Я ещё ничего вам не сделал.

— На образцах сделали.

— На образцах люди довольны.

— Я хочу узнать себя.

Она сняла шляпу. Волосы под ней оказались тёмными, гладко убранными; у виска выбилась тонкая прядь, которую она попробовала пригладить пальцем. Константин попросил оставить. Вслед за прядью остался и чуть приподнятый подбородок — она не опустила его, когда он предложил.

Серое платье на фоне голых досок выглядело лучше, чем на фоне Парижа. Он увидел это сразу, и на несколько минут досада прошла. У женщины был широкий рот, прямой нос и живое, не вполне послушное лицо. Стоило попросить её смотреть чуть в сторону, как она начинала смотреть именно туда, куда ей самой хотелось. Он переставил камеру.

— Неудобный я человек? — спросила она.

— Для этого света — очень.

— А для другого?

— Другой я вам не предоставляю.

Теперь засмеялся он. Она ответила не сразу, будто решила сначала, заслуживает ли он этой маленькой уступки.

Он попросил её спокойно положить руки. Она сцепила пальцы, потом разняла. На левом большом пальце возле ногтя виднелось тёмное пятнышко.

— Чернила?

— Тушь.

— Рисуете?

— Да.

— Значит, знаете, как трудно работать, когда натура разговаривает.

Она замолчала, но выражение лица сохранила. Он успел снять и это.

За готовым портретом он предложил прийти завтра. Женщина сказала, что подождёт хотя бы до проявления: ей хотелось убедиться, что выражение получилось не сердитым.

— На стекле вы его всё равно не разглядите как следует.

— Вы разглядите и скажете.

— Так я могу сказать завтра.

— А я могу спросить сейчас.

Она произнесла это без повышения голоса, словно они играли в одну игру и условие было вполне справедливым. Константин понял, что уйти её не заставит. Он предложил подождать снаружи, пока закончит работу с пластинами, и задвинул занавеску.

В темноте легче думалось о деньгах. Он вытащил из кармана то, что получил утром, пересчитал на ощупь монеты, потом убрал. На задник не хватало; на обед хватало, если есть одному. С женщиной, конечно, пришлось бы идти в место получше, но приглашение могло оказаться полезным. Она носила дорогую брошь и не спрашивала заранее цену портрета.

Он уже начал подозревать, что это не столько хорошее качество клиентки, сколько опасный недостаток самого разговора.

* * *

Агния ждала у входа в павильон, наблюдая, как над соседней лавкой закрепляют новую вывеску. Один работник придерживал доску, другой забивал гвоздь, а хозяин снизу требовал поднять левый край. Работники подняли правый. Хозяин объяснил, что левый — это с его стороны. После короткого спора вывеску сняли совсем.

Здесь всё делалось при посторонних. Торговались, ругались, ели, занимали деньги, носили тяжести, поправляли одежду. Даже ложь произносили почти открыто, успевая только прикрыть её подходящей улыбкой. Агнии нравилось, что у каждого занятия имелся видимый результат: сшитый рукав, перенесённый ящик, проданная вещь. У неё самой после целого дня мог остаться рисунок, который отец переворачивал оборотной стороной, прежде чем поставить на него стакан.

Она не собиралась выбирать первого попавшегося человека. Уже два дня ходила по ярмарке, присматривалась, заговаривала с людьми под предлогом покупки. Мужчина у балагана слишком охотно предложил ей любую услугу; в его согласии не было даже любопытства. Бывший знакомый брата подруги, которого ей назвали надёжным человеком, пожелал узнать её фамилию ещё до того, как спросил о деле. Фотограф пока не знал ничего, кроме того, что она рисует, и всё же успел дважды возразить.

Агния достала маленькую книжку. На одной странице были записаны расходы на поездку. Строки шли тесно, а внизу, отдельно от них, стояла большая сумма. Она не стала пересчитывать. При виде цифр у неё вновь появилось неприятное чувство, что отец сумеет заставить её оправдываться за каждый рубль ещё до того, как она начнёт жить.

С противоположной стороны прохода показался Никанор, старший приказчик отцовской торговли. Он шёл с незнакомым господином и слушал его вполоборота, не переставая следить за дорогой. Агния убрала книжку и отступила под навес.

В этот момент Константин вышел из-за перегородки. На нём был чёрный рабочий фартук, руки он вытирал ветхим полотенцем.

— Живы, — сообщил он. — И нисколько не сердиты.

— Я бы хотела посмотреть ещё один образец.

Она шагнула к внутренней стене. Фотограф пропустил её, потом посмотрел наружу. Никанор прошёл мимо, не обернувшись. Незнакомый господин всё ещё говорил; по движению его ладони можно было заключить, что речь шла о чрезвычайно плоском предмете.

— Этот вам не подойдёт, — сказал фотограф.

Агния опустила глаза на карточку, перед которой остановилась. С неё смотрел младенец в кружевной подушке.

— Почему?

— Подушки больше нет.

Она не выдержала и рассмеялась. Он повесил полотенце, снял фартук и пригладил волосы. Вблизи стало заметно, что воротничок у него выстиран старательно, но не новый: на сгибе распушилась ткань.

— Вы кого-то избегаете?

— С чего вы взяли?

— Вы с такой надеждой посмотрели на младенца, будто он мог за вас заступиться.

— Знакомый моего отца.

— Вы обещали отцу быть в другом месте?

— Я вообще ничего ему не обещала.

— Это разумнее всего.

Он снял с гвоздя пиджак. Агния подумала, что сейчас он отправит её прочь; вместо этого он спросил, не желает ли она чаю. Ему необходимо было отойти ненадолго, а здесь оставлять её неудобно.

— Вы боитесь, что я возьму что-нибудь?

— Я боюсь, что здесь больше нечего взять. Вам станет обо мне скучно.

Он запер ящик с пластинами, подвесил к входу табличку и задвинул поперечную жердь. Павильон не сделался от этого надёжнее; просто теперь всякий, кто хотел войти, должен был явно показать своё намерение.

Агния пошла рядом с ним. Между лавками стало теснее. Константин пропустил вперёд женщину с двумя узлами, потом придержал Агнию за локоть, чтобы та не попала под край длинного ящика. Руку он убрал сразу, как только ящик пронесли. Она успела заметить, что на его манжете осталось влажное пятно.

Чай они пили за столом под навесом. Фотограф взял ещё хлеба и нарезанной колбасы, объяснив, что утром не успел поесть. Агния была сыта, но всё-таки съела кусок. Он не стал наблюдать, понравилось ли ей, и это неожиданно доставило удовольствие.

— Как вас зовут? — спросила она.

Он назвал себя. Фамилию произнёс отчётливее имени.

— А вы?

— Агния.

Константин немного подождал.

— Этого достаточно?

— Пока вполне. Такого имени мне прежде не называли.

Она приподняла блюдце со стаканом, не касаясь горячего стекла. На соседнем столе мужчина придерживал бумагу локтем и считал на ней столбиком; от каждого движения рукава бумага ползла к луже чая. Агния попросила у разносчика чистое блюдце и протянула соседу. Он прижал им край, поблагодарил и снова занялся числами.

— Мне нужен человек, который умеет устраивать правдоподобные вещи, — сказала она.

Константин перестал жевать.

— Портрет уже заказан.

— Кроме портрета.

— Декорации, как вы заметили, временно затруднены.

— Меня надо похитить.

Он положил кусок хлеба на тарелку. Посмотрел на соседний стол, на проход, затем опять на неё. Агния почувствовала досаду: до сих пор в её мыслях это звучало решительнее. Сказанное за чаем, рядом с колбасой, показалось почти нелепым.

— Куда? — спросил он.

— На несколько дней. А после вернуть.

— Это называется поездкой.

— Мой отец должен думать, что меня похитили.

Фотограф откинулся на спинку стула. Улыбка, на которую она рассчитывала, не появилась.

— Вы с кем-нибудь бежите?

— Нет.

— С замужней судьбой боретесь?

— Если вы спрашиваете, есть ли у меня жених, — нет.

— Тогда зачем?

— Мне нужны деньги.

Он поднял чашечку с горчицей, нашёл под ней чистое место на столе и переставил тарелку. Агния смотрела на его руки и ждала. Ей хотелось, чтобы он быстрее спросил сколько. На этот вопрос она была готова ответить.

— Отцовские? — спросил он вместо этого.

— Да.

— Он вам не даёт?

— Он даёт на всё, что сам для меня выбрал.

— А на то, что выбрали вы?

— Совет одуматься.

Константин отломил новый кусок хлеба, но есть не стал.

— Отец у вас старый?

— Пятьдесят четыре года. И он здоров. Если вы этого опасаетесь.

— Я пока опасаюсь самого предложения.

Она придвинулась ближе, чтобы не повышать голос.

— Ему будет доставлено моё письмо. Я сама напишу, что жива. Со мной ничего не случится. Он заплатит, я вернусь, а потом уеду учиться. Уже без этого разговора каждый день.

— Разговор у вас после этого, кажется, только начнётся.

— Он не узнает.

Фотограф посмотрел на неё так, как недавно смотрел на падающий холст: словно прикидывал, какую часть ещё можно удержать.

— Сколько вам лет?

— Двадцать пять.

— Значит, не от молодости.

Она поставила стакан слишком резко. Чай качнулся через край, попал в блюдце.

— Вы можете просто отказаться.

— Могу.

— И я пойду.

— Можете.

Но она не встала, и он не отвёл глаз. Агния слышала, как за соседним столом мужчина прибавляет вслух ещё двести сорок. Сумма получалась у него неверно; она видела это по перевёрнутым к ней цифрам, но теперь не хотела помогать.

— Двенадцать тысяч, — сказала она.

Константин опустил глаза на хлеб. Потом медленно положил его обратно.

— Вы на что учиться собрались? На владельца железной дороги?

— Это не только ученье. Это жизнь.

— Довольно обеспеченная.

— Я её не скрываю.

— От меня — нет.

Она хотела ответить, но вдруг поняла: он уже думает. Не о том, как отделаться от неё, — об устройстве дела. Его взгляд задержался на броши, затем на книжке, которую она положила возле перчаток. Он ничего не тронул. Агния всё же закрыла книжку ладонью.

— Я не прошу вас ни на кого нападать. И оружия не будет.

— А люди будут?

— Какие?

— Кроме нас с вами. Кто-то должен возить письма. Кто-то — позаботиться, чтобы вас не узнали. Кто-то — принять деньги. Я не умею находиться в трёх местах сразу, хотя один заказчик пытался меня этому научить.

Она впервые за весь разговор ощутила настоящее облегчение. Оно было преждевременным; она понимала это и всё-таки улыбнулась.

— Таких людей вы знаете?

— Да. Именно поэтому не тороплюсь соглашаться.

— Им можно доверять?

— В каком отношении?

— Чтобы они меня не обманули.

Константин посмотрел на неё. Агния сама услышала, что сказала, и покраснела; он, к его чести, не засмеялся.

— Портрет, — произнёс он, — будет готов завтра. Приходите во второй половине дня.

— Это значит, вы согласны?

— Это значит, портрет будет готов.

Он подозвал человека с чайником, попросил счёт и выложил деньги. Агния потянулась к сумочке, но он остановил её движением ладони.

— За чай я приглашал. А за ваше предложение пока никто платить не должен.

Они поднялись. На дорожке Агния надела перчатки и только теперь назвала фамилию. Константин заметно изменился в лице.

— Шелехова? Железный товар?

— Пётр Яковлевич — мой отец.

Он поправил пиджак, хотя тот сидел как прежде.

— Вы его знаете?

— У него хороший замок на конторе.

— Вы снимали?

— Покупал такой же. Не хватило денег.

Она рассмеялась. Он проводил её до широкого прохода, где можно было разминуться с телегой, и остановился. Агния обернулась уже на ходу.

— Завтра, Константин.

Он поклонился.

Возвращаясь к павильону, Константин встретил мальчишку с холстом. Тот сидел на пустом ящике и ел грушу. Париж лежал у его ног, перевязанный той самой бельевой верёвкой.

— Хозяин велел спросить, когда деньги, — сказал мальчишка.

Константин остановился. Из свёртка торчал угол нарисованного неба.

Он едва не ответил: «Завтра». Слово было привычным, удобным и ещё утром ничего бы ему не стоило.

— Не знаю, — сказал он.

Мальчишка с интересом посмотрел на него и откусил от груши с другой стороны.

Глава 2. Деньги на правильную жизнь

Дома Агнию прежде всего спросили, ела ли она.

— Ела, — ответила она.

— Где?

— На ярмарке.

— Что?

Она перечислила. Федосья, служившая у Шелеховых ещё при матери, выслушала с таким выражением, будто Агния призналась в трёх разных несчастьях.

— Отец велел не подавать, покуда не придёте.

— Так я же пришла.

— А он теперь в лавку ушёл.

Агния сняла перчатки и положила их возле зеркала. В передней пахло разогретым воском, супом и отцовским табаком. Из открытого окна доносился стук колёс. После ярмарки дом показался неправдоподобно пустым: здесь каждый звук имел своего виновника, которого можно было позвать и спросить, зачем он шумит.

Шелеховы жили над собственной торговлей на Рождественской улице. На первом этаже лежали замки, петли, засовы, дверные ручки и ещё множество предметов, без которых в мире ничего не держалось бы и не закрывалось. Пётр Яковлевич признавал искусство, когда оно помогало продавать эти вещи. Узорчатую ручку он мог рассматривать долго. На рисунок дочери ему обычно хватало времени между двумя глотками чая.

Агния поднялась к себе. На столе лежало письмо из Петербурга, прочитанное столько раз, что бумага размягчилась на сгибах. Мария, знакомая по прежним урокам рисования, писала о занятиях, о мастерской, где по вечерам не хватало стульев, и о комнате с окном во двор. Комната стоила денег; натурщики тоже; зима в Петербурге, по Марииным словам, стоила вообще всего, что удавалось летом не потратить. Но главное в письме было другое: Мария каждый день делала то, о чём говорила.

Агния достала шкатулку. Пересчитала деньги, хотя знала сумму: двести сорок шесть рублей. Часть оставалась от четырёхсот, подаренных матерью в последний год её жизни; часть Агния прибавила потом, откладывая от денег на платье. Она никогда не считала это добродетелью. Иногда экономила на материи, иногда покупала карандаши, однажды заказала дорогую шляпу, в которой решительно невозможно было работать.

Двести сорок шесть рублей позволяли начать дорогу. До Парижа с ними она не собиралась добираться, но до Петербурга добралась бы. Мария даже предлагала первое время делить комнату.

Агния представила эту комнату. Чужая кровать, чужой умывальник, вечный расчёт, хватит ли на уголь. Потом представила отца, который узнаёт через полгода, что она просит прислать денег. Он пришлёт. Непременно пришлёт. И в каждом рубле будет содержаться его правота.

Она закрыла шкатулку.

На подоконнике стоял глиняный кувшин с отбитым носиком. Сегодня утром Агния пыталась нарисовать его так, чтобы скол не выглядел украшением. Не получилось. Рядом лежали три листа: на одном кувшин оказался кривым, на другом слишком нарядным, на третьем потерял тяжесть и будто висел над столом.

Она села и взяла карандаш.

Минут через двадцать вошла Федосья.

— Теперь уж суп не виноват, — сказала она. — Теперь вы его сами студите.

— Я иду.

Но прежде чем встать, Агния провела ещё одну линию. На этот раз дно легло на стол. Она прищурилась, отодвинула лист и вдруг подумала, что это единственное вполне удачное дело за весь день. Остальное пока было разговором с человеком, который умел продавать Париж, не бывая в нём.

Пётр Яковлевич сидел в столовой, расстегнув нижнюю пуговицу жилета. Перед ним лежала дверная петля, завёрнутая в газету. Федосья поставила суп и убрала петлю на буфет, не спрашивая. Она одна в доме могла переносить отцовское имущество без объяснения пользы.

— Никанор тебя видел, — сказал отец.

Агния села.

— Надеюсь, его это не огорчило.

— Ты сегодня остроумная?

— Пока не знаю. Ничего особенного ещё не сказала.

Он взял ложку. У отца были широкие короткие пальцы, и всякая вещь в них казалась надёжнее. Когда Агния была маленькой, он поддерживал её на ухабах, сидя рядом в пролётке. Она давно уже не помнила лица извозчика, зато помнила отцовский большой палец, прижимавший ткань её пальто.

— Зачем к фотографу ходила?

— Сняться.

— У нас карточек нет?

— У нас нет этой.

Пётр Яковлевич посмотрел на дочь и усмехнулся. Ему нравились ответы, в которых находилась маленькая деловая хитрость. Агния знала это и злилась на себя за то, что всё ещё умела ему понравиться.

— Только мать твою не снимали за такими заборами. В приличное заведение можно было пойти.

— Он хорошо работает.

— Уже видела?