Ведьма из Сызрани. Бабай заберет

И один — от Даши. «Девочки, вы чего? Она мне в прошлом году жизнь спасла».

Под ним — сорок минусов.

Василиса выключила телефон.

Долго сидела на лавке.

Рядом кто-то сел. Тяжело. Знакомо.

— Видел, — сказал Модест. Он пришёл сам. Пешком. Через весь город. Шерсть в пыли. — В окно. С подоконника ДК. Там подоконник широкий.

— Она меня уничтожила, — сказала Василиса.

— Уничтожила, — согласился Модест. — Красиво. — Он помолчал. — Агафью однажды тоже так. В семьдесят шестом. Ревизор. На собрании. При всём Куйбышевском обкоме. Сказал — «товарищи, перед вами пережиток прошлого». Все смеялись.

— И что бабушка?

— А бабушка, — сказал Модест, — пришла домой, поела щей, легла спать. А утром встала и выиграла. — Он посмотрел на неё жёлтыми глазами. — Ты в её нитку смотрела?

Василиса кивнула.

— Видела узел? В начале?

— Видела.

— Вот, — сказал Модест. — Вот там и выиграешь. Не на сцене. Не в чате. Там. — Он помолчал. — Она тебя на твоём поле обыграла — на словах. Значит, иди на её поле. В её детство.

Василиса смотрела на Волгу.

— И ещё, — сказал Модест. — Тебе на тихом часе Алёша кого показал? Под кроватью?

— Шерсть. Баюшкину.

— Вот, — сказал кот. — А сам Баюшка — где?

Василиса медленно повернулась к нему.

— Прячется, — сказала она.

— Прячется, — согласился Модест. — И, по-моему, я знаю где. — Он встал. Отряхнулся. — Пошли домой. Щей поешь. Потом поговорим.

Глава 4. Баюшка

— Под Алёшиной кроваткой, — сказал Модест.

Был вечер. Дети спали. Василиса стояла в дверях детской. Модест — у её ног.

— Я его третий день чую, — сказал кот. — Пылью пахнет. И молоком. Тёплым. Агафья мне такое давала, когда я болел. — Пауза. — Фрол каждый вечер под Алёшину кроватку блюдце ставит. Я думал — от мышей. А утром блюдце — пустое.

— Фрол Евсеич знает?

— Фрол всё знает, — сказал Модест. — Фрол молчит. Это у домовых — профессиональное.

Василиса вошла в детскую. Тихо. Не включая света.

Гаша спала, раскинувшись поперёк кроватки, с вышитым пледом на полу. Алёша спал на боку. С бакенным фонариком на тумбочке — фонарик горел тихо, тепло. Рука свешена через бортик. Вниз. Под кроватку.

И кто-то держал его за руку.

Длинными серыми пальцами.

Василиса опустилась на колени. На ковёр с медведями. Заглянула под кроватку.

Под кроваткой сидело — что-то. Маленькое. Ростом Алёше по пояс. Серое. Лохматое — свалявшейся, вытертой до проплешин шерстью, как старый плюшевый медведь, которого сто лет таскали за лапу. С огромными круглыми тёмными глазами. С мокрыми дорожками под ними.

Оно держало Алёшу за руку. И тихо, хрипло, сломанно пело. Себе под нос.

— Баю-бай… баю-бай…

Увидело Василису.

Замолчало. Сжалось. Отпустило Алёшину руку. Хотело — Василиса видела — уползти. Дальше. Под стену. В темноту.

— Не уходите, — сказала Василиса. Тихо. — Пожалуйста. Я не обижу.

Существо замерло.

— Ведьма, — прошептало оно. — Агафьина.

— Агафьина, — согласилась Василиса. — А вы — Баюшка?