Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том VI

Поскольку министерство, призвавшее его в префектуру, было отправлено в отставку, а его сменило министерство во главе с князем Полиньяком, г-н де Беллем оказался вынужден подать в отставку и уйти вместе с министерством, убеждения которого разделял. Король и публика с сожалением встретили его уход, и ни один префект ещё не вызывал столь сильного сожаления. Из полицейской префектуры он перешёл на должность председателя гражданского суда департамента Сены, а его преемником 8 августа 1829 года стал г-н Манжен (1).

(1) Сегодня, 5 марта 1830 года, накануне дня моего рождения, я чувствую себя так дурно, так пал духом, так слаб и так страдаю, что оставляю перо и откладываю работу до другого времени, если только сумею выбраться из бездны, в которой нахожусь.

Ещё хуже в последующие дни, без надежды на спасение.

Примечание. Эта фраза, целиком написанная рукой Жака Пёше, завершает изображение его душевного состояния; это отзвук смерти, которая вскоре наступила и была вызвана несправедливостями, жертвой которых стал г-н Пёше.

Кроме того, эта заметка позволяет установить точную дату рождения нашего автора, неизвестную всем прежним биографам. Он родился 6 марта 1760 года и умер в 1831 году.

ГЛАВА LXXXIII

8 АВГУСТА 1829 — 26 ИЮЛЯ 1830 ГОДА.

Г-н Манжен, член Кассационного суда, десятый префект полиции.

Редко случается, чтобы перемена министерства не влекла за собой и перемены префекта полиции. Эта должность имеет столь большое значение, она оказывает такое влияние на намерения и действия правительства, что первой его заботой становится обеспечить себе преданность человека, исполняющего эти обязанности.

Г-н де Беллем был назначен в подобный момент, когда король избрал всех министров из конституционной и доктринёрской партии, во главе которой стоял Руайе-Коллар. Я уже рассказал о характере г-на де Беллема и о приобретённой им репутации честного и просвещённого администратора; именно эти качества отличали его в большей степени, нежели способности полицейского деятеля; устройство службы и её усовершенствование занимали его вообще больше, чем надзор и исполнение распоряжений. Он оставил своему преемнику достойные примеры для подражания, и г-н Манжен, хотя и обладавший более живым и пылким нравом, был вполне способен следовать им; при вступлении в должность он даже обещал это, как я расскажу ниже.

Поскольку министерская перемена, которая в апреле 1829 года привела г-на де Беллема в префектуру полиции, сменилась полным переворотом и прежнюю систему заменила другая, более пагубная для королевской власти, г-н де Беллем, человек мягких чувств и умеренных политических взглядов, уже не подходил новому министерству, сам пожелал уйти в отставку, и г-н Манжен занял его место.

Это человек лет сорока двух, невысокого роста, живой, горячий, убеждённый роялист и всецело преданный делу короля; он отец девятерых детей; эти отличительные черты делали его весьма подходящим для должности, на которую его призывали. Г-н Манжен обладает всем, что необходимо деятельному полицейскому магистрату: он предан своим обязанностям и больше заботится о сохранении общественного порядка, чем о нововведениях в управлении. В этом отношении столица понесла потерю вследствие его вынужденного ухода, к которому его принудили великие события минувшего июля.

Вступив в префектуру, г-н де Беллем обнародовал своего рода исповедание веры, как я уже сообщал выше, и г-н Манжен в некоторой мере последовал его примеру, собрав всех служащих и подчинённых своего управления и произнеся энергичную речь, в которой объявил о своём намерении управлять беспристрастно и твёрдо: все остались в общем довольны тем, как он изложил правила, которыми намеревался руководствоваться внутри своих канцелярий и при распределении должностей; пока он оставался на своём посту, он не отступал от этих правил и принадлежит к числу префектов, которым менее всего можно поставить в упрёк тайные несправедливости по отношению к подчинённым и те поступки, продиктованные покровительством, что вызывают столько справедливых жалоб со стороны людей, не пользующихся подобными милостями. Г-н Манжен отличался душевным благородством и не раз обнаруживал его, как можно было бы показать здесь на примерах.

Хотя он не одобрял всех перемен и нововведений, введённых его предшественником в полицию, особенно во внешнюю службу, некоторые из них он всё же сохранил, в частности городских стражей, учреждение которых, по-видимому, пришлось по вкусу публике и которые приносили пользу при исполнении своих обязанностей; зато он упразднил, и правильно сделал, помощников полицейских комиссаров, лишь затруднявших работу главных комиссаров и мало содействовавших поддержанию порядка.

Учреждение г-ном де Беллемом дома приюта и труда как предварительного средства для искоренения нищенства с самого вступления г-на Манжена в префектуру сделалось предметом разногласий и споров между этими двумя магистратами. Г-на Манжена пытались упрекать в том, что он пренебрегал направлением нищих в дом приюта и труда и тем самым делал менее полезным для поставленной великой цели всё, что было сделано до того времени, но г-н Манжен отвечал, что как глава полиции он имеет право отправлять в заведение для нищих или подобное учреждение лишь тех, кто в соответствии с Уголовным кодексом признан нищим по приговору суда и задержан в этом качестве. Хотя такое расхождение во взглядах должно было повредить замыслу г-на де Беллема и действительно ему повредило, не видно, чтобы общественное мнение осудило первого из них; а поскольку для завершения предприятия требовались весьма значительные суммы, от него отказались тем охотнее, что никто не был огорчён возможностью избавиться от уплаты затребованных и даже уже обещанных по подписке средств.

Но в высшем обществе и среди журналистов его особенно отличали политические убеждения и та скрытая деятельность, которую он придавал надзору, осуществляемому ради содействия планам министерства. Возможно, однако, он предавался этой стороне своих обязанностей не с таким рвением, как один из его предшественников, г-н Делаво; но великие и торжественные события, происшедшие в конце июля, по-видимому, свидетельствуют о том, что ни тот ни другой, ни подобные им люди, несмотря на всю свою бдительность и проницательность, не сумели познать характер парижского народа и были мало расположены повиноваться приказам двора в дни смуты и опасности.

Но хотя эта сторона деятельности, с которой я мог бы здесь дать представление о тайной и политической полиции г-на Манжена, представляет большой интерес, я не стану на ней останавливаться как потому, что факты известны плохо, так и потому, что она увлекла бы меня к изложению событий и переменчивых обстоятельств, чуждых предмету моего труда.

Поэтому я обращусь к деятельности г-на Манжена в области полиции и надлежащего управления его канцеляриями; и то и другое в равной мере заслужило ему похвалу. Приводят примеры бдительности и проницательности, проявленных в отданных им приказах и принятых мерах ради обнаружения мошенников, разрушения их замыслов, предания их правосудию и пресечения возможности для воров и разбойников хотя бы на мгновение пользоваться покоем, к великому удовлетворению жителей столицы.

Факт, который не следует забывать и который делает честь г-ну Манжену, заключается в том, как он сумел действовать и руководить полицией в течение двойной и суровой зимы 1829–1830 годов. Хотя он ещё был новичком в управлении, он выдержал это испытание с редкой деятельностью и сумел удовлетворить все нужды, которых потребовала столь тяжёлая служба во время двух ледоходов. Лишь немногие несчастные случаи сопровождали разрушительное действие воды и льда; порядок, повиновение и трудовая дисциплина поддерживались среди сотен рабочих, занятых этими тяжёлыми и опасными работами; г-н Манжен со всем справился, всё предусмотрел и показал себя умелым и благодетельным администратором. Я был обязан воздать ему эту справедливость, в которой партийный дух, возможно, ему откажет, но которую он тем не менее заслужил своими действиями в те дни опасности и общественного бедствия. Благодаря его заботам никакого крупного несчастного случая, никакого значительного бедствия из-за беспорядков в судоходстве не произошло или, по крайней мере, не было такого, которое можно было бы по справедливости приписать его небрежности.

Если г-н Манжен таким образом заслужил уважение своей административной деятельностью и в этом отношении сменил неблагоприятное чувство, с которым его встретили при вступлении в префектуру, на благожелательное расположение, то иначе обстояло дело с некоторыми прежними обстоятельствами его жизни, которые либеральная партия не переставала ему припоминать, обвиняя в жестокости, произволе и нарушении законных форм при разбирательстве дела генерала Бертона и Сомюрского заговора (1). Однако я не стану входить в рассмотрение поведения г-на Манжена в этом деле; чтобы должным образом осветить этот предмет, потребовалось бы пространное обсуждение, выходящее за пределы, которые я должен здесь себе поставить.

(1) 24 февраля 1822 года генерал Бертон вместе с Делоном, бывшим артиллерийским лейтенантом, выступает из Туара во главе пятидесяти вооружённых людей, несущих трёхцветный флаг и трёхцветные кокарды. Он предпринимает попытку овладеть Сомюром: заговорщики обращены в бегство.

Однако большинство из них арестовано. 12 сентября 1822 года суд присяжных в Пуатье, перед которым их предают суду, по обвинительному акту г-на Манжена приговаривает к смертной казни генерала Бертона и гг. Каффе, Анри, Фрадена, Соже и Сенешо. Указом от 7 апреля 1824 года король дарует полное помилование восемнадцати другим сообщникам генерала Бертона.

Итак, я вернусь к полицейским мерам, которыми ознаменовалось его управление; они изложены в различных постановлениях, напоминающих о прежних распоряжениях или устанавливающих новые правила по нескольким вопросам муниципальной полиции Парижа.

Не все они одинаково важны и представляют общий интерес.

По-видимому, торговлю старыми книгами и их скупку букинистами и уличными торговцами описали г-ну Манжену как занятие, влекущее за собой многочисленные злоупотребления: оно будто бы облегчало молодым людям и другим лицам продажу похищенных книг и, кроме того, позволяло распространять сочинения непристойные и противные религии и нравам. Поэтому префект издал по этому предмету весьма строгое постановление от 19 сентября 1829 года, в котором вновь подтвердил несколько прежних полицейских правил на этот счёт. Сомнительно, однако, чтобы меры, предписанные г-ном Манженом, исполнялись в точности; а после великих событий конца июля 1830 года можно сказать, что, возможно, за их соблюдением уже и не следят. Запрет покупать какие бы то ни было книги у сыновей семейства составлял одну из статей постановления от 18 ноября 1780 года; но, если только букинист не оказывался замешанным в покупке краденых книг, полиция редко придавала большое значение надзору за нарушениями этого постановления.

Одна полицейская мера, исходившая из кабинета г-на Манжена и получившая с его подачи одобрение правительства, закреплённое королевским указом от 18 октября 1829 года об осуществлении мясницкого ремесла в Париже, вызвала публичный спор о злоупотреблении властью, которое усматривали в этом постановлении префекта. Первая статья предписывала, чтобы число лиц, которым дозволяется заниматься мясницким ремеслом в Париже, было и оставалось равным 400; затем число мясных торговых мест также ограничивалось 400, и после достижения этого числа запрещалось открывать новые.

Прочие статьи постановления были направлены на исполнение этих предписаний. Возражения были многочисленны, жалобы на подобные запреты — горьки, а постановление выполнялось лишь отчасти или плохо. В настоящее время (август 1830 года) оно совершенно вышло из употребления.

Установить число парижских мясников в четыреста было поступком легкомысленным и непредусмотрительным, и этот предел послужил поводом обвинить постановление г-на Манжена в невежестве и произволе; газеты подняли крик, появилось несколько статей с нападками на префекта; только уже утвердившиеся мясники нашли весьма хорошим распоряжение, дававшее им своего рода привилегию или, по меньшей мере, возможность весьма выгодно продать своё заведение.

Перейдём к нашему предмету. Постановление от 24 октября 1829 года о водоносах возобновило некоторые полезные старые правила; но странным и мало достойным полиции г-на Манжена показалось то, что статьёй 13 он запретил водоносам, развозящим воду в бочках, поручать управление своими повозками кому-либо, кроме лиц, имеющих полицейскую карточку благонадёжности или разрешение на проживание и расчётную книжку, выданные полицейской префектурой. Подобные стеснения лишь делают полицию тягостной и ненавистной народу; они весьма мало, если вообще сколько-нибудь, способствуют безопасности (1).

(1) Несомненно, в силу распространения действия этого постановления одного водоноса, развозившего воду в бочке и вызванного в полицию за небольшое нарушение, попросили предъявить разрешение на проживание. «Но, господа, — отвечал он, — я уже двадцать лет живу на одной и той же улице, служу там консьержем; у меня трое детей, из которых одна дочь замужем, — вот моё разрешение на проживание».

Подметание улиц составляло предмет особой заботы г-на Манжена; при г-не де Беллеме оно уже стало производиться исправно, а при г-не Манжене улучшилось ещё более, поскольку своим постановлением от 24 октября 1829 года тот вновь привёл в полное действие постановление 1827 года.

Поскольку расширение Парижа и потребление разного рода товаров вызвали устройство новых фуражных рынков в предместье Сент-Антуан, на бульваре д’Анфер и в предместье Сен-Мартен, префект постановлением от 30 октября 1829 года урегулировал порядок продаж и покупок, плату за места и правила размещения повозок; всё здесь, по-видимому, предусмотрено и разумно согласовано. Известно, что наблюдение за рынками составляет одну из важнейших забот муниципальной власти.

Поступали жалобы, и вполне справедливые, на шум, который производят работники тяжёлых ремёсел — колёсники, кузнецы и плотники, — затягивая свою работу до поздней ночи; постановлением от 31 октября 1829 года он предписал, чтобы такие работы производились только с четырёх часов утра до девяти часов вечера с 1 апреля по 30 сентября и с пяти часов утра до девяти часов вечера с 1 октября по 31 марта. Особой статьёй он запретил назойливый шум, производимый игрой на охотничьих рожках и трубах, в те же часы, что указаны выше; запрет весьма разумный, ибо ничто так не утомляет целый квартал, как звуки рожка или других громких инструментов, раздававшиеся прежде во многих местах Парижа нередко до часу ночи.

Купания в реке и школы плавания каждое лето вновь привлекают внимание полиции с точки зрения приличия и безопасности; постановлением от 28 апреля 1830 года к прежним правилам были добавлены новые, чтобы предотвращать несчастные случаи и распущенность некоторых лиц, позволявших себе появляться обнажёнными перед публикой; за этим наблюдали жандармы, исполнявшие надзор со всей тщательностью.

Количество собак, живущих в Париже, и недостаточная забота, которую нередко проявляют о них хозяева, издавна побуждали власти обращать внимание на предупреждение печальных последствий бродяжничества этих животных. Были предписаны меры, согласно которым собак, найденных без намордников бродящими по улицам, особенно ночью, следовало умерщвлять ядом.

Передвижные торговые лотки и лавочки вдоль улиц, на набережных и мостах привлекли внимание полиции, чтобы своей многочисленностью и создаваемыми препятствиями они не затрудняли движения и не вызывали несчастных случаев. Этой цели служило постановление от 19 июня 1830 года, в котором префект напомнил обо всём, что предписывалось по этому поводу, и можно сказать, что с того времени улицы стали столь же свободны для движения, сколь уже примерно столько же времени содержались в чистоте. Впрочем, в последнее время заметна некоторая небрежность.

К этим подробностям о муниципальной полиции Парижа и о том, что сделал г-н Манжен для поддержания её в хорошем состоянии, я мог бы прибавить ещё некоторые сведения, дающие представление о прочих заботах, с которыми этот магистрат исполнял свои обязанности; в этом отношении оставалось желать совсем немногого, когда великие события, политическое потрясение, какого Франция до той поры ещё не знала, заставили префекта покинуть свой пост и укрыться от негодования или мести огромной массы населения. Эти дни слишком торжественны и слишком знаменательны, чтобы я взялся описать их в столь тесных пределах, какие остаются мне здесь.

Г-н Манжен был временно заменён г-ном Баву, профессором права и депутатом, а окончательно — г-ном Жиро, депутатом от департамента Эн, о котором я расскажу ниже.

ГЛАВА LXXXIV

1 АВГУСТА 1830 ГОДА —

Г-н Жиро де л’Эн, советник Королевского суда, одиннадцатый префект полиции.

Никогда удивление в столице не было столь велико, как в тот день, 26 июля 1830 года, когда огромное население этой столицы прочло в номере «Монитёра» за этот день доклад королю, подписанный всеми министрами, и ряд королевских ордонансов, вносивших значительные изменения в несколько статей Хартии и упразднявших свободу печати.

Это неожиданное нововведение сначала повергло умы в смятение; но вскоре уныние сменилось раздражением и твёрдым намерением воспротивиться исполнению приказов двора. Образовались вооружённые группы, и линейные войска, приступившие к их рассеянию, подверглись нападению народа. За различные посты шла борьба, их захватывали и вновь отбивали; ружейная и артиллерийская стрельба не прекращалась 27, 28 и 29 июля. Королевская гвардия, кирасиры, гусары, швейцарцы сложили оружие и удалились из Парижа, за исключением довольно значительного числа тех, кто остался в рядах народа, сторону которого они приняли. Между тем Национальная гвардия образовалась сама собой как ради охраны собственности, так и для пресечения разбоя, уже начавшего проявляться среди низших слоёв народа. Лувр и Тюильрийский дворец были заняты народом вопреки мужественным усилиям, приложенным для их обороны королевской гвардией и линейными войсками. Король и двор находились в это время в Сен-Клу. Их заставили поверить, что при первом же ружейном или пушечном залпе парижане разбегутся во все стороны; они увидели обратное. Бои продолжались три дня, и почти две тысячи человек погибли в этих кровавых схватках. Мы были свидетелями этих сцен и тревоги, в которой они держали семьи, многие члены которых находились на поле боя, подвергаясь всем опасностям подобной борьбы.

Париж находился в состоянии настоящей анархии, простонародье распоряжалось столицей в большей степени, чем видные горожане. Произошло несколько разграблений, в частности архиепископского дворца; дерзость дошла до совершения краж даже в самой церкви; но эти бесчинства вскоре были пресечены Национальной гвардией, образовавшейся, как я уже говорил, стихийно и возвратившей гражданам безопасность.

Однако потребность в центральной власти привела к образованию в Ратуше муниципальной комиссии, которая издала несколько воззваний в целях поддержания порядка и приняла соответствующие меры. В её состав вошли господа Жак Лаффит, Лобо, Одри де Пюираво, Моген и Шонен. Генерал Лафайет был в то же время назначен командующим Национальной гвардией; все эти события происходили с 27 по 31 июля.

За это время двор переехал из Сен-Клу в Рамбуйе; заподозрили, что у него имеются какие-то враждебные намерения, и сорок тысяч человек всех сословий, более или менее хорошо вооружённых, отправились туда, чтобы получить гарантии и заверения на этот счёт. Во время того же похода вернули бриллианты короны, которые король увёз с собой. Этот день стал последним днём больших тревог, и, поскольку образовалось временное правительство, а герцог Орлеанский был назначен генерал-лейтенантом королевства, в Париж вернулось спокойствие; заставы были открыты и торговля возобновилась, когда 3 августа состоялось собрание палат и герцог Орлеанский двумя днями позже был признан этими же палатами королём французов.

Таковы были обстоятельства, при которых г-н Жиро де л’Эн, советник Королевского суда, был назначен 1 августа 1830 года префектом полиции герцогом Орлеанским, являвшимся тогда генерал-лейтенантом королевства. Поскольку политические взгляды и поведение многочисленных государственных должностных лиц, назначенных по этому случаю, существенно различались, я подробнее расскажу о взглядах и поведении г-на Жиро, чем сделал это в отношении других; столь внезапная перемена, какой тогда стали свидетелями, возможно, требовала, чтобы новые власти проявляли при выборе назначаемых лиц такую осмотрительность, которая могла бы оградить их от фракций и новых раздоров.

Родившийся в Жексе, департамент Эн, в 1755 году, г-н Жиро до революции и после неё занимал в своём департаменте несколько общественных должностей, в том числе должность мэра родного города. Заключённый в тюрьму во время Террора, он после 9 термидора был возвращён к муниципальным обязанностям, что причислило его к тем, кто ненавидит революционные крайности и дорожит свободой. Призванный последовательно в Совет старейшин и Совет пятисот, он обнаружил там умеренные взгляды; при консульском правлении он был призван в Законодательный корпус, председателем которого являлся в VIII году; наконец, два департамента, Эн и Леман, избрали его кандидатом в Сенат; пожалованный Наполеоном титулом барона Империи, он тем не менее в 1814 году проголосовал за низложение монарха, когда события привели к этому поразительному исходу одного из самых блестящих царствований, прославивших Францию.

Столь многочисленные свидетельства отличия и способностей должны были побудить принца остановить на нём свой выбор для столь важной и деликатной должности, как должность префекта полиции, особенно в подобный момент.

В тот момент, когда я пишу, спустя шесть дней после его назначения, ещё нельзя судить о его системе управления; его прежнее поведение даёт основания полагать, что она будет умеренной и далёкой от инквизиторских приёмов, в которых упрекали нескольких его предшественников. Впрочем, я ещё вернусь к этому в другой главе настоящего труда. Но я не должен упустить здесь один характерный поступок г-на Жиро де л’Эна, которому следовало бы подражать его преемникам и, быть может, всем государственным должностным лицам, вступающим в должность.

В префектуре полиции установился обычай, по которому на следующий день или через день после вступления префекта в должность он собирает всех служащих внешней и внутренней служб своего управления, чтобы сообщить им то, что сочтёт нужным до них довести. Г-н Жиро воспользовался этим случаем, чтобы явить доказательство своей откровенности и прямоты, делающее ему честь. «Господа, — сказал он им, — я не намерен производить больших перемен среди служащих моего управления; но я откровенно объявляю вам, что среди вас есть такие-то и такие-то господа, которых я не могу оставить на службе; я предлагаю им избрать другое поприще; этим я оказываю им услугу, не оставляя их в ложной уверенности в своём положении (1)».

(1) Здесь г-н Жак Пёше завершил свой важный труд о полиции. Предчувствие близкой смерти, о котором он сообщил в одной из своих последних столь странных, столь необычных заметок, охватило его, когда он заканчивал свою столь поучительную и разнообразную книгу. Вся остальная часть этого тома наполнена анекдотами, собранными в огромном портфеле, оставленном этим литератором. Это будет далеко не наименее любопытная, не наименее занимательная часть этого сочинения, о котором уж, конечно, не скажут, что оно составлено по другим книгам. Здесь черпали из первоисточников, и публика своим живым интересом доказала, насколько высоко она ценила это столь новое произведение. (Примечание издателей.)

ГЛАВА LXXXV

Аудиторы при префектуре полиции. — Учреждение должностей аудиторов при префектуре полиции. — Постановление от 21 января 1810 года. — Их обязанности и порядок прохождения ими службы в префектуре. — Порядок их назначения для исполнения обязанностей в каждом квартале. — Их жалованье. — Размышление об их пользе для тюремной службы. — Прекращение их деятельности.

На учреждение должностей аудиторов при различных административных ведомствах начали жаловаться довольно рано; мне не следует обсуждать здесь этот вопрос, о котором я говорю в другом месте, и я ограничусь напоминанием о том, что было сделано в префектуре полиции в отношении назначенных туда аудиторов.

Императорским декретом от 21 января 1810 года были учреждены должности аудиторов при министерстве общей полиции и префектуре полиции.

Раздел II этого постановления предписывает в отношении последних, которых было четверо, «что лица, арестованные по распоряжению префекта полиции или доставленные в префектуру, если их не допросит сам префект, могут быть допрошены аудитором, которого он назначит для этой цели.