КАК ЯГА СО ВРЕМЕНЕМ ВОЕВАЛА

Ведьмин лес встретил его тишиной. Воздух здесь был другим — влажным, густым, пахнущим мхом, старым деревом и морем. Тропинка несколько раз пропадала под корнями и возникала снова, хотя Кощей прекрасно знал, что шёл прямо. Свентовит стоял там же, где всегда: старый почерневший столб с ликами, смотрящими в разные стороны, мох у основания, лишайник на боку. Ни золота, ни камня, ни того величия, которое Кощей считал приличным для божества. И всё же лес вокруг него был слишком тих.

Объяснять пришлось долго. Кощей начал с того, что ему требуется женщина, потом уточнил какая, потом счёл формулировку недостаточно точной и пояснил, что женщина уже испытывала к нему определённый интерес, но в силу характера не способна объективно оценить преимущества предлагаемого союза. Свентовит молчал. Кощей перешёл к энергетической совместимости, затем к бессмертию, затем к тому, что Яге с ним было бы значительно лучше, если бы она перестала упрямиться и поняла очевидное. Лес слушал. Кощей говорил всё раздражённее.

Наконец дерево тихо скрипнуло.

— Не по Сеньке шапка.

Где-то высоко в ветвях пролетела птица. Свентовит больше ничего не сказал.

Сначала у Кощея побелели пальцы, потом дёрнулся глаз. То, что произошло дальше, было не лучшим поступком в его жизни, но и далеко не худшим. Он обхватил древний столб обеими руками и рванул.

Столб сидел в земле глубоко, намертво, будто за века врос в неё сам. Земля задрожала, где-то в лесу с деревьев посыпались листья. Кощей рванул ещё раз, и основание столба вышло из земли с тяжёлым влажным чавканьем, выворачивая за собой камни и дёрн. Через несколько минут он уже тащил Свентовита к утёсу. Столб оказался неожиданно тяжёлым — возможно, боги нарочно делали себя такими, чтобы их было труднее выбрасывать. У края Кощей остановился. Внизу шумело море.

— Не по Сеньке, значит?!!

Свентовит молчал. Кощей столкнул его вниз. Столб несколько раз ударился о камни и исчез в воде.

Стало тихо. Кощей постоял над обрывом, но легче не стало. Наоборот: теперь к тоске добавилось ощущение, что он только что проиграл спор деревянному столбу. Куда он пошёл после этого, Кощей не знал. Просто шёл вдоль обрыва, не разбирая дороги. Лес кончился почти сразу, и понял он, где находится, только когда увидел Новодел.

Идол возвышался над площадкой Карконы — отполированный, свежий и такой старательно древний, что от одного взгляда сводило зубы. Настоящий Свентовит веками стоял в лесу и никому ничего не доказывал, а этот всем своим видом требовал восхищения. Злиться сил уже не осталось. Кощей опустился у основания идола и прикрыл глаза. Ситуация становилась унизительной. Он, Кощей Бессмертный, создатель Кощепика, владелец половины редкостей этого мира и ещё нескольких, о которых миру знать не следовало, сидел у дешёвой копии древнего бога из-за женщины, которая в эту минуту, скорее всего, пила кофе и радовалась жизни. Без него.

Камень за спиной потеплел. Кощей открыл глаза. Раньше лицо идола было обращено немного в сторону. Теперь оно смотрело вниз, на него.

— Я могу помочь.

Голос оказался неприятным — слишком гладкий для бога. Кощей медленно поднялся и ничего не ответил. Новодел предложил сделку. Ему требовалось украшение, не символическое, а настоящее: серебро по всей поверхности и золото на деталях, чтобы издалека было видно, кто здесь главный. Кощей слушал и впервые за много недель чувствовал настоящий интерес. Цена была смешной, особенно если помощь окажется настоящей. Он согласился. У подножия идола что-то блеснуло. На камне стоял маленький пузырёк с густой ядовито-зелёной жидкостью, и даже сквозь стекло от неё шло слабое тепло. Приворот.

Не дешёвая деревенская дрянь, от которой человек три дня ходит за первым встречным, а потом неделю блюёт лопухами, а старый и сильный, из тех, что не убеждают и не соблазняют. Такой меняет направление воли. Кощей долго смотрел на пузырёк. Вот оно. Просто. И проверено веками. Условие тоже имелось, и всего одно. От Яги не требовалось ни выпить добровольно, ни полюбить, ни согласиться — только самой, по собственной воле, взять зелье из рук Кощея. Остальное зелье сделает само.

Кощей сжал пузырёк в ладони. Впервые за долгое время мир снова выглядел разумно устроенным. Оставалось придумать, как заставить Ягу добровольно взять то, чего она ни за что не взяла бы, знай она, что держит в руках.

Домой он шёл медленно — не от усталости, а потому что думал. Где-то далеко за морем очередной утюг бодрым голосом рассказывал слушателям о чудесном препарате, возвращающем молодость. Кощей этого не слышал. А зря: ответ он уже создал своими руками.

Глава 7. Катастрофа века

К Масленице зима надоела всем. Даже лесу.

Снег лежал уже не праздничный, белый и пушистый, а старый и плотный, с серыми корками у дорог и глубокими провалами между деревьями. Днём с крыш начинало капать, ночью всё снова схватывалось, и по утрам Избушка выходила со двора осторожно, высоко поднимая ноги и недовольно стряхивая с когтей ледяные комья. Весна чувствовалась, но не торопилась. Поэтому Масленицу решили праздновать как следует. У Яги с утра пеклись блины, и к полудню их стало столько, что Василиса, пришедшая последней, посмотрела на стол с выражением человека, заранее понимающего, чем всё это закончится.

За зиму такое случалось не впервые. Пятничные посиделки давно стали привычкой, и к поискам свадебных платьев постепенно добавилась ещё одна традиция: каждая приносила что-нибудь вкусное. Иногда приносили все одновременно, и тогда субботнее утро начиналось с обещаний больше никогда столько не есть. К вечеру обещания забывались, а к следующей пятнице забывался и сам факт обещаний. Яга не видела в этом ничего страшного. Зима для того и существует, чтобы есть горячее, носить свободное и не задавать организму лишних вопросов.

Платья были заказаны давно. Выбирали их почти месяц, спорили о цветах, рукавах, длине и ткани, потом снова о цветах, и в конце концов остановились на разных фасонах в одной гамме — чтобы каждая выглядела собой, а не частью почётного караула. Мерки сняли ещё в начале зимы, и вопрос считался закрытым. До тех пор, пока в последний день Масленицы у калитки не остановилась повозка. Возница выгрузил большую коробку с эмблемой свадебной мастерской, сверился с бумагой и уехал. Блины были забыты. Даже Кикимора отложила тот, который уже собиралась свернуть трубочкой.

Коробку открывали торжественно. Первым появилось платье Елены, потом Марьи, следом — три платья подружек. Ткань оказалась даже лучше, чем на фотографиях, — мягкая, тяжёлая, красиво ложилась в складки, и с цветом попали точно. Все немедленно бросились мерить. Невесты ушли со своими платьями в соседнюю комнату, Яга и Кикимора разобрали свои. Василиса своё отложила, сказав, что до Белтайна ещё далеко, и открыла книгу.

Через несколько минут в доме стало подозрительно тихо.

Яга стояла перед зеркалом и смотрела на молнию. Молния находилась примерно в семи сантиметрах от того места, где ей полагалось находиться. Яга втянула живот. Расстояние уменьшилось, но ненамного. Она выдохнула и ещё раз посмотрела на платье, потом на себя. Платье было правильное. Это раздражало особенно.

— Яга! — донеслось из-за стены. — Иди сюда!

— Сама иди.

— Не могу!

Кикимора стояла посреди комнаты спиной к Василисе, которую вызвали в качестве свидетеля. Платье сидело на ней до талии вполне прилично, а ниже расходилось так, словно между двумя половинами спины возник принципиальный конфликт. У Марьи дела обстояли немного лучше, но только потому, что она и не пыталась застегнуться до конца. Елена вышла последней, посмотрела на остальных, и все посмотрели на неё.

— У тебя тоже?

Елена молча повернулась спиной. Некоторое время никто не говорил. Мерки снимали в начале зимы по их собственным фигурам. Значит, объяснений могло быть только два: либо мастерская за зиму уменьшила четыре платья, либо зима увеличила четырёх женщин. Первый вариант нравился значительно больше. Кикимора немедленно за него ухватилась и минут пять доказывала, что ткань могла сесть при хранении. Никто не спросил, как ткань умудрилась сесть до первой стирки, и какое-то время теория держалась. Потом Яга достала сантиметр, и теория умерла.

Мерили по очереди: талию, бёдра, грудь, а потом зачем-то руки. Когда Кикимора предложила измерить шею, Василиса оторвалась от книги.

— Зачем?

— Для общей картины.

— Картина уже общая.

За зиму общая картина действительно стала шире, причём у каждой по-своему. У Яги изменения поселились в основном на животе и бёдрах. Марья обнаружила, что её безупречные брюки подозрительно обтягивают ноги. У Елены округлилось всё сразу, что ей даже шло бы, если бы не свадебное платье. Кикимора заявила, что грудь у неё всегда была такая, и потребовала не записывать лишнего. После размеров перешли к лицам, и это было ошибкой. При дневном свете обнаружилось, что зимнее меню оставило следы не только на талиях. У Яги у подбородка сидел прыщ, который она до сих пор считала случайностью. У Кикиморы нашлось сразу два. Марья пожаловалась, что кожа стала жирной и серой, а Елена долго рассматривала себя в зеркале и молча отодвинула оставшийся блин.

— Мы толстые, — трагически сообщила Кикимора.

— Вы сытые, — поправила Василиса.

Разница никого не утешила. До Белтайна оставалось чуть больше двух месяцев, и эта цифра мгновенно превратила примерку в чрезвычайное положение. Елена заплакала первой, Кикимора — громче всех, Марья держалась минуты три, а Яга сказала, что плакать не будет, и заплакала от злости. Василиса молча принесла платки.

Но сначала всё-таки доели блины. Выбрасывать еду грешно.

К вечеру на столе стоял ноутбук, а вокруг него — четыре заплаканные, но решительные женщины. Василиса сидела у печки с книгой и в спасательной операции участия не принимала. Интернет знал всё. Особенно хорошо он знал, как за две недели исправить то, что человек делал с собой всю зиму.

— Чакры, — объявила Елена, развернув экран. — Тут написано, что лишний вес — это закрытая чакра. Энергия застаивается и откладывается на бёдрах.

— Какая чакра?

— Сейчас… Вторая. Или третья. Они тут все разноцветные.

— А открыть её как?

— Встать босиком, поднять руки и представить, как через макушку входит поток.

Встали. Подняли. Представили. Поток не входил. Зато Избушка, обнаружив за окном четырёх неподвижных женщин с воздетыми руками, подошла поближе и долго наблюдала, склонившись набок.

— У меня входит, — неуверенно сказала Кикимора.

— Куда?

— В левую ногу. Кажется, я её отсидела.

Чакры признали ненадёжными.

— Вот! — Марья ткнула в экран. — Счастливая ходьба. Тай-чи-шаг. Идёшь медленно, как журавль, и испытываешь радость. Радость сжигает жир.

— А если радости нет?

— Её надо испытывать. Тут так и написано: «испытывайте радость».

— А сидя можно испытывать?

— Нельзя. Сидя — это другая радость, от неё полнеют.

Прошлись по комнате журавлями. Кикимора сбила локтем кувшин и испытала совсем другое чувство.

— А виброплатформа? — Елена уже листала дальше. — Смотрите, женщина стоит на трясущейся доске и улыбается. Двадцать минут в день, и никаких усилий.

— Раз улыбается, значит, работает.

— Или её трясёт уже неделю, и она не может слезть.

Заказали. Следом нашёлся пояс, который сам сокращал мышцы живота без участия владельца, — заказали два. Потом в корзину легли массажные ролики, резинки, мячи, коврик с иголками, щётка для сухого массажа и аппарат, назначение которого никто толком не понял, но отзывы у него были отличные. Яга посмотрела на сумму и часть удалила. Кикимора вернула.

— Бабоньки, вы всё не то ищете, — вдруг сказала Марья тоном человека, которому открылась истина. — Баня. Русская баня. Лучше русской бани средства нет. Засесть часа на два в сауна-костюмах, чтоб пропотеть как следует, — и всё уйдёт с потом.

— Точно! Тут женщина пишет: жир выходит через пот. Вот фотография, она в плёнке.

— Жир через пот не выходит, — сказала Василиса, не поднимая головы.

— Откуда ты знаешь?

— Из анатомии.

— А она говорит, выходит.

— Тогда зачем вам я?

Возразить было трудно. Но женщина в плёнке выглядела очень уверенной, а бани у Яги не было.

— Сарай есть, — сказала Яга.

Все посмотрели на неё. Потом друг на друга.

— А в сарае, — медленно произнесла Кикимора, — можно сделать всё.

Совет Премудрых и Прекрасных постановил: в сарае будет спа и тренажёрный зал. Голосовали единогласно. Василиса воздержалась.

К следующей пятнице сарай было не узнать. В одном углу стояла виброплатформа, в другом лежали коврики, на стене висели резинки, старая бочка превратилась в купель для холодных обливаний, а рядом стояла вторая, для горячей воды. Посреди сарая Яга поставила лавку. Кикимора принесла из дома таз, Елена — ароматические масла, Марья — весы. Василиса принесла книгу, устроилась у окна, завернулась в шаль и с интересом наблюдала, как остальные надевают поверх одежды костюмы для сауны.

Костюмы оказались серебристыми. Четыре взрослые женщины выглядели так, будто собирались не худеть, а высаживаться на неизвестную планету.

— Маленький шаг для женщины, — сказала Василиса, — и огромный для платья.

Первой на виброплатформу встала Кикимора. Платформа загудела, Кикимора затряслась. Сначала ей понравилось, через минуту перестало, через две она потребовала выключить. Сойдя, Кикимора некоторое время стояла, держась за стену, и прислушивалась к себе.

— Ну? — спросила Яга.

— Есть хочется.

Потом была баня. Горячая вода, серебристые костюмы и закрытая дверь. Через двадцать минут в сарае стало душно, через тридцать Елена сняла шапку, через сорок Марья заявила, что если красота требует именно таких жертв, она готова немного поступиться красотой. Яга держалась дольше всех исключительно из упрямства, а потом сорвала серебристую куртку и распахнула дверь. В сарай ворвался морозный воздух, и все застонали от счастья.

— Очень эффективно, — заметила Василиса.

В неё полетело полотенце.

Так прошла первая неделя. На второй добавились приседания и утренняя ходьба: Кикимора приходила к Яге затемно, и они отправлялись по лесной дороге быстрым шагом, пока не начинали ненавидеть природу, весну, Белтайн и того, кто придумал свадебные фотографии. Вечером хотелось есть сильнее обычного, поэтому пятничные посиделки никто не отменял. Просто теперь пирог ели после тренировки, в награду. Василиса наблюдала за всем этим с устойчивым интересом исследователя, которому выпала редкая возможность изучать коллективное помешательство в естественной среде. Своё платье она так и не примерила.

К концу второй недели кумушки пришли к выводу, что действуют недостаточно системно, и тут Кикимора нашла сайт «ЯГОДКА СНОВА». Название понравилось всем. Сайт был розовый, и на главной странице женщина неопределимого возраста улыбалась так счастливо, будто уже похудела за всех посетителей сразу. Ассортимент оказался огромным: чаи, пластыри, сыворотки, капсулы, напитки для очищения, напитки для наполнения и напитки для очищения после наполнения. Отдельно продавался набор «ВЕСЕННЕЕ ПЕРЕРОЖДЕНИЕ».

Кикимора прочитала описание дважды. Яга придвинулась ближе, Елена тоже, Марья открыла отзывы. Василиса подняла глаза от книги, посмотрела на четыре головы, склонившиеся над экраном, и вернулась к чтению. Через десять минут был оформлен большой заказ — на всех, кроме Василисы. Она отказалась категорически и больше к этому вопросу не возвращалась.

Пока остальные обсуждали сроки доставки и прикидывали, сколько именно килограммов разумно потерять за оставшееся до Белтайна время, Василиса дочитала страницу, заложила книгу пальцем и посмотрела на стол. Там стояла пустая тарелка из-под пирога, а рядом лежали четыре телефона с открытым сайтом «ЯГОДКА СНОВА».

В углу сарая поблёскивали серебристые костюмы, под лавкой прятались массажные ролики, у стены ждала своего часа виброплатформа, а посреди всего этого великолепия стояли весы — единственный предмет, которому за последние недели никто не верил. Василиса вздохнула и снова открыла книгу.

Бабоньки были настроены решительно. До Белтайна оставалось всё меньше времени, а худеть они собирались всё быстрее.

Глава 8. А моя…

Матвей пришёл к Тихону из-за рамы — большой, резной, заказанной для портрета. Одно крепление у неё оказалось перекошено. Матвей попытался исправить сам и вовремя остановился: художник должен знать пределы своего таланта. Свои Матвей знал и потому принёс железную скобу человеку, который разговаривал с металлом куда лучше него.

Тихон посмотрел на скобу, разогрел, выправил двумя ударами и сунул в воду. На этом дело Матвея в кузнице закончилось, но уходить он почему-то не стал. Устроился на старом табурете у стены и смотрел, как Тихон работает. В кузнице было тепло, сухо и хорошо пахло углём. Снаружи подтаивал снег и мерно капало с крыши, а здесь всё оставалось простым и понятным: железо нагреть, ударить где нужно, остудить — и оно становилось тем, чем должно было стать.

Вскоре заглянул Гаврила — сказал, что встретил Матвея по дороге и решил составить компанию, хотя Матвей пришёл сюда час назад. Последним явился Добромир. Он вообще шёл мимо. По крайней мере, так он сказал. Тихон ничего не спросил, поставил чайник на край горна и вернулся к наковальне. Через пять минут в кузнице сидели четверо мужчин, трое из которых не имели там никаких дел. Сначала говорили о пустяках: о дороге у деревни, которую опять развезло, о ценах на лес, о чьей-то крыше, не пережившей снег. Матвей рассказал про заказчика, который потребовал сделать ему на портрете глаза «поинтеллектуальнее», а позировать для этого отказался. Посмеялись. Тихон разлил чай по разномастным кружкам, нашёл где-то сухари, и Добромир, повертев сухарь в пальцах, вздохнул так тяжело, что все на него посмотрели.

— А моя вчера плакала из-за картошки.

Молот замер в воздухе.

— Из-за чего? — уточнил Гаврила.

— Из-за картошки. Сварила мне, села напротив с листом салата. Я ем, она смотрит. Потом говорит: «Картошка пахнет». Я говорю: «Конечно пахнет, она с укропом». И всё. Слёзы.

Матвей кивнул с пониманием человека, которому наконец встретился товарищ по несчастью.

— А моя позавчера пирог испекла.

— Повезло, — с завистью сказал Добромир.

— Мне — да. Она его не ела. Два часа возилась с тестом, яблоки, корица, достала из печи румяный — и села напротив пить воду. Я сначала ел осторожно, потом медленнее, потом совсем перестал.

Невозможно наслаждаться пирогом, когда любимая женщина следит за каждым куском с лицом мученицы, добровольно взошедшей на костёр. Зависть у Добромира прошла. Он повернулся к Гавриле.

— А твоя?

— Читает.

— И всё?

— Иногда говорит.

— Что?

Гаврила подумал.

— В основном «я предупреждала».

Это было очень похоже на Василису. В спасении собственной внешности она не участвовала, зато последние недели наблюдала спасение остальных и возвращалась от Яги с видом человека, которого несколько часов подряд заставляли присутствовать при опыте над здравым смыслом. Дома она зачитывала Гавриле выдержки из статей, которые находили кумушки, и объясняла, почему это не работает. Ко второй неделе Гаврила перестал понимать, кто именно худеет.

— А моя, — сказал Добромир, и стало ясно, что его прорвало, — встаёт затемно и ходит по дороге быстрым шагом. Меня позвала. Я честно прошёл с ней шесть вёрст. Выяснилось, что рядом со мной идти нельзя: у меня шаг длинный, я ей темп сбиваю. Назавтра она ушла одна. И вернулась злая.

— На что?

— На то, что я не пошёл.

Матвей засмеялся первым, и Добромир мрачно на него посмотрел.

— Смейся. Твоя что делает?

Матвей перестал смеяться.

— Моя считает еду. Не деньги на еду, а саму еду. Ложки каши, орехи, кусочки сыра. Позавчера ночью захожу на кухню — стоит с половиной булочки. Увидела меня, спрятала булочку за спину. Я сделал вид, что не заметил. Утром она на меня обиделась.

— За что?

— За отсутствие поддержки.

— А поддержать как надо было?

— Не знаю. Я теперь после девяти на кухню не хожу. Мало ли кого там встречу.

Разговор понесло. Выяснилось, что у каждого накопилось. Елена завела тетрадку, куда записывала всё съеденное, и однажды записала туда яблоко, которое только понюхала. Марья повесила на дверь кладовой замок и отдала ключ Добромиру с наказом не давать ни при каких обстоятельствах, а в полночь пришла и потребовала ключ как законная хозяйка. Добромир ключ не отдал. Теперь он спал с ним на диване в зале. А потом Матвей описал серебристые костюмы. Он видел их собственными глазами, а Добромир не поверил, и пришлось описывать подробно. Минут пять после этого никто не мог говорить нормально.

— Чего ржёте? — наконец спросил Тихон.

Матвей вытер глаза.

— Ты их не видел. Баб наших. В сарае. Четыре серебряные женщины…

И снова сорвался. Тихон покачал головой и вернулся к работе. Он не понимал. Совсем. Ягу он видел недавно, мельком, у лавки. Она шла с Кикиморой, несла какие-то свёртки и что-то сердито рассказывала. Волосы выбились из-под платка, щёки раскраснелись от мороза, под длинной кофтой фигуры было почти не видно. Тихон потом полдня это вспоминал. Чего ей там спасать, он не представлял. А ещё раньше она забежала в кузницу со сломанной защёлкой от сарая, положила на верстак и убежала, крикнув, что у них тренировка. Тихон хотел спросить какая, но не успел. Судя по лицам остальных, с ними происходило то же самое. Никто не считал своих женщин испортившимися. Добромиру нравилась Марья вся — и нарядная, и босиком по дому, с волосами, собранными на затылке. Матвей смотрел на Елену так, будто художники придуманы природой исключительно затем, чтобы однажды нарисовать именно её. Гаврила о Василисе говорил редко, но рядом с ней становился таким спокойным, что объяснений не требовалось.

А женщины зачем-то объявили войну самим себе.

Мужики поняли это одновременно. Смешное в разговоре осталось, но под ним обнаружилось другое: им правда не нравилось происходящее. Беда была не в лишних килограммах и не в платьях, а в том, что их женщины перестали нормально есть, злились, мучили себя и всерьёз считали это необходимым. Добромир первым сказал, что с этим надо что-то делать. Предложений не было. Матвей посоветовал просто сказать им, что они и так красивые, но трое мужчин посмотрели на него с такой жалостью, что он сам признал идею плохой. Гаврила добавил, что Василиса это уже говорила. Вариант был похоронен окончательно. Устраиваясь поудобнее, Добромир задел локтем старый утюг. Тот стоял на полке среди инструментов неизвестно сколько лет: Тихон изредка слушал по нему новости, но чаще использовал как подставку под банку с гвоздями. Банка качнулась, Добромир её поймал, и утюг ожил.