Записки переселенца (Часть первая)

- Сашка, я буду очень скучать по тебе, - сказала она тихо. - Ты не забывай о нас, пиши. И на каникулы приезжай. Обещаешь?

Саша вздохнул и, чувствуя, как к горлу подступает комок, ответил:

- Обещаю, Ленусь.

Они долго сидели молча, прижавшись друг к другу, как в детстве, когда она читала ему перед сном. Они оба понимали, что с этой ночи что-то меняется навсегда. Утром он уехал. Так началась взрослая, самостоятельная жизнь Александра Риммера.

Старый друг отца, как и обещал, встретил Сашу на вокзале в Омске, на несколько дней оставил у себя, пока решался вопрос с общежитием, коротко, по-свойски объяснял, где и что находится в городе и каким транспортом туда доехать. Сдав документы, в том числе и направление из штаба погранотряда, Саша поступил на подготовительное отделение автодорожного института. Для него наступило самое тяжелое время. Он должен был вспомнить все, чему его учили в школе и что он за последние два с половиной года успел основательно подзабыть. Геометрия, тригонометрия, алгебра, физика... Все эти предметы школьной программы снова подлежали осмыслению. Саша не стал впадать в уныние и, как говорится, включил "сержантский режим". Он буквально заставлял себя заниматься через "не могу". На границе за два года он привык к ночным дозорам, поэтому ночные бдения над учебниками в комнате общежития при свете настольной лампы стали для него еще одной "границей", которую он не имеет права сдать или отступить. Так проучившись весь год, он успешно сдал вступительные экзамены и стал студентом первокурсником. На летние каникулы Саша приехал к родителям. На этот раз, к крайнему изумлению, на автостанции его встречала Лена, приехав на отцовском мотоцикле. Как выяснилось из разговора, она тоже отучилась на вождение, получив категорию "В". И первое, что она освоила - езду на отцовском "Урале". На втором курсе, в разгар зимних каникул, к нему в Омск нагрянули мать с сестрой. По объяснениям Лены, вся поездка от дома до Омска, включая железную дорогу от Целинограда, заняла меньше суток. Саша быстро договорился со строгой вахтершей, что мама с Леной дня три-четыре поживут у него в комнате, а он перекантуется у приятелей - однокурсников. В качестве "благодарности" он преподнес вахтерше палку домашней колбасы и небольшую баночку меда. Прошло еще два года, наступил тысяча девятьсот девяносто первый год. Это лето перед пятым курсом Саша, как и обещал, снова провел дома. Огромная страна, которую он знал с детства, стала на глазах разваливаться на куски. В магазинах быстро пустели полки, по телевизору сменялись лица и лозунги, республики одна за другой начинали говорить о своей независимости. От прежней жестокой цензуры уже не осталось и следа. Рухнули запреты на поездки за границу, и люди, еще недавно боявшиеся произнести слово "Германия" или "Израиль", теперь открыто обсуждали, кто куда уже уехал, кому прислали вызов, кто продает дом. В один из вечеров Эмма Фридриховна получила в конторе новое письмо от той самой Анны. Оно было куда подробнее прежнего. Анна уже не осторожничала, не прятала слов за вежливыми расспросами о здоровье. Она открыто писала, что очень хотела бы увидеть свою сестру и ее близких в Германии и готова помочь с переездом: с оформлением бумаг, с жильем на первое время, с деньгами. В конце стояла приписка о том, что Анна дала клятву своей матери перед ее смертью, что разыщет и поможет семье восстановиться. Эмма Фридриховна читала письмо вслух, медленно, водя пальцем по строчкам и переводя на ходу, с трудом подбирая русские слова.

В этом и заключалась трагедия семьи Риммеров, о которой в доме не говорили вслух. Саша и Лена совершенно не знали немецкого и не могли его знать. С детства они слышали дома только русскую речь, говорили и думали только на русском языке, а о том, что они немцы, напоминали лишь фамилия да запись в паспорте. Виктор Генрихович и Эмма Фридриховна говорили между собой по-немецки очень редко и только тогда, когда их никто не слышал, вполголоса, на старом швабском диалекте со смесью южнонемецкого говора. На этом языке еще в семнадцатом столетии говорили в Королевстве Вюртемберг и в северной части Баварии, откуда в незапамятные времена вышли их предки, и передавали его из поколения в поколение, от матери к дочери, от отца к сыну. Так продолжалось до самой войны. Потом пришли репрессии, лагеря, депортация, комендатура, трудармия. И страх, всеобъемлющий, почти животный страх за своих детей. Немецкий язык все реже и реже слышался в семьях переселенцев. Вместе с ним постепенно исчезали традиции и обычаи, тот особый, культурный уклад повседневной жизни, который сохранялся их предками на протяжении сотен лет. Это было понятно - слишком высокую цену заплатили русские немцы за сохранение своей идентичности. Старшее и среднее поколение в тайне сохранили свой родной язык, культуру своих предков, как хранят очень дорогую, но запретную реликвию. А вот молодое поколение воспитывалось в другом ключе. Большинство не знало своих корней, своего языка и не считали это зазорным. Они родились и выросли в послевоенное, мирное время, в стране, которую приняли своей единственной родиной и, по большому счету, не хотели знать, чего их лишила Советская власть.

Тем вечером, когда письмо было дочитано и сложено, Эмма Фридриховна долго молчала, потом осторожно, словно боялась обжечься, заговорила о возможном переезде на свою историческую родину. Саша не дал ей договорить. Он отодвинул стул, встал и категорически заявил, что никуда уезжать не хочет. Здесь он родился, здесь его страна, его земля, его дом. Здесь ему все понятно, а ехать неизвестно куда и зачем он не собирается.

- Мама, я не знаю страны, людей, их традиции, обычаи... Да что там обычаи, мама! Я даже языка не знаю! - говорил он. - Что мне делать в этой вашей Германии?

Мать опустила глаза и больше ничего не добавила. Лена, сидевшая у окна, молчала, но по ее лицу было видно, что глубоко в душе она согласна с братом.

Время шло. Саша заканчивал пятый курс, писал диплом. В июне он успешно защитился, и ему сразу же предложили вакантное место как начинающему специалисту в одном из государственных предприятий Омска. Однако Саша твердо решил вернуться в свой родной совхоз. За две недели до его отъезда домой пришло письмо от родителей. Мать с отцом сообщали, что решили покинуть совхоз и переселиться в Германию, на землю предков. Мама слезно просила его уехать вместе с ними. Она писала, что в Германии с его способностями он сможет получить достойное европейское образование, найти себя и так далее, и тому подобное. На обороте письма рукой Лены была сделана приписка: "Саша, я поеду с родителями. Пожалуйста, не оставляй нас!". Он перечитывал эту строчку весь вечер. Ночью сидел на подоконнике своей комнаты в общежитии, курил в приоткрытую форточку и смотрел на редкие огни за окном, как когда-то смотрел на звезды над крыльцом отчего дома. Он видел, как вокруг все рушится. Все, к чему он привык: производство и сельское хозяйство приходило в упадок, людям стали подолгу задерживать зарплату, росли цены, а с ними и инфляция, обесценивая заработанные людьми деньги. Привычная жизнь, в которой все было размерено и понятно, ушла навсегда и уже никогда не вернется. Но дело было даже не в этом. Саша вдруг ясно представил свой родной дом с запертой калиткой и ключом под второй ступенькой, в котором больше никто не живет. По спине пробежал холодок. Нет, он не сможет жить без своей семьи, без отца, матери, без любимой им сестры Лены, он просто не выдержит одиночества. Пока они все вместе, у них есть шанс начать все заново на чужой для них земле. Ответ пришел сразу и Саша уже не секунды не колебался. Утром он поехал на междугороднюю станцию, заказал переговор с родителями. Разговор был недолгим. Саша сказал, что выезжает домой и дает согласие на переезд в Германию. Это уже было его собственное решение, окончательное. Если бы он знал тогда, что его ожидает в Фатерланде, возможно, он никогда бы и не уехал.

В самом конце июня Саша вернулся в родное село. Его сразу же назначили на должность заведующего ремонтными мастерскими. В условиях независимости Казахстана родной совхоз еще держался, но начинал трещать по швам от надвигающегося экономического кризиса. Ему все чаще и чаще приходилось самому лазить под капотом старых, допотопных ГАЗ-51 или КАМАЗов, так как механики старались основную часть времени заработать где-нибудь "налево". Совхоз сотрясали нехватка топлива, запчастей, а главное - рабочих рук. Наступала страда. Отец и сын с нарастающей тревогой ждали это время. Лена, точнее уже Елена Викторовна по-прежнему работала бухгалтером рядом с матерью в совхозной конторе. Но все понимали, сытые, доперестроечные времена закончились и ушли в небытие.

Сбор документов для переселения сопровождался немалыми трудностями. Саше не раз пришлось ездить и в Целиноград и в Алма-Ату, чтобы получить какую-либо справку или подтвердить той или иной документ. В конце концов в течение четырех месяцев все нужные бумаги были собраны и отправлены в Германию для принятия решения. Наступили два долгих года ожидания. Однажды, весной тысяча девятьсот девяносто четвертого года в их калитку постучали. Это была почтальонша, казашка Айгуль. Саша как раз заехал домой пообедать, что было в последнее время редчайшим случаем. Айгуль вручила ему под роспись большой коричневый пакет с непонятным обратным адресом. Саша догадался, что адрес написан на немецком языке. Оставив нераспечатанный конверт в кухне на столе, он быстро перекусил и снова вернулся на работу. Вечером, как всегда, вся семья собралась за столом, и на самой его середине лежал тот самый пакет. Виктор Генрихович надорвал клапан, вынул документы и, нацепив очки на нос, стал разбирать присланные бумаги, бормоча что-то себе под нос. Это бормотание было на чужом немецком, совсем не похожем на тот, что он хранил в своем сердце и памяти. Все нетерпеливо смотрели на Виктора Генриховича. Из всего его бормотания Саша разобрал единственное незнакомое ему слово - «Ауфнамебешайд». Дочитав до конца, отец оглядел всех поверх очков и сказал:

- Нам разрешено переехать на постоянное место жительства в Германию в качестве поздних переселенцев.

На сборы им дали год.