Удивительное подземное путешествие Барона Трампа.

Булджер следил за ним таким пристальным и осмысленным взглядом, что возница заметно робел. С каждым часом он становился все беспокойнее. И вот, когда мы отъезжали от придорожного трактира, я впервые с самого выезда из Илыча на Илыче заметил, что он выпил слишком много квасу. Он распустил язык и стал поднимать руку на своих лошадей, которых до той минуты только ласкал и называл нежными именами.

— Приглядывай за своим возницей, маленький барон, — шепнул трактирщик. — Он нынче сам не свой. Такой и перед Великанским колодцем не остановится, разверзнись тот прямо на дороге. Да хранит тебя святой Николай!

Глава III

Иван становится все несноснее. — Булджер не спускает с него глаз. — Трусливое нападение на меня. — Верный Булджер приходит на помощь. — Возница, какого стоит иметь. — Как меня доставили в безопасное место. — В руках старой Юлианы. — Великанский колодец.

Когда мы остановились на ночлег, лишь угрозой сурового наказания по возвращении в Илыч я сумел заставить возницу вытереть лошадей досуха, как следует накормить и напоить их. Я стоял над ним, пока он не исполнил все добросовестно: я знал, что в этом краю других таких лошадей не достать ни за деньги, ни за какие одолжения. Если бы они захромали, простояв с мокрыми боками на холодном ночном воздухе, это могло задержать нас на целую неделю.

Едва я растянулся на жестком тюфяке, который трактирщик называл лучшей постелью в доме, как меня встревожили громкие крики в соседней комнате. Иван пил и ссорился с деревенскими жителями. С глазами, метавшими стрелы негодования, я шагнул в комнату, а верный Булджер следовал за мной по пятам.

Увидев нас, Иван отшатнулся, наполовину всерьез, наполовину в шутку, и закричал:

— Эй, поглядите на мазунчика! Какой нарядный! Страшно мне! Глаза-то, глаза-то как в темноте светятся! А рядом бесенок на четырех лапах! Спасите, братцы! Спасите — он меня в Великанский колодец сбросит! Не увидит меня больше Марьянка! Никогда! Спасите, братцы!

— Молчи, негодник! — строго крикнул я. — Как смеешь ты испытывать свое тупое остроумие на хозяине? Сейчас же ступай спать, не то велю деревенскому стражнику высечь тебя за пьянство.

Иван взобрался на печь и растянулся на овчине. Я же, повернувшись к трактирщику, запретил ему под каким бы то ни было предлогом давать моему слуге еще выпивки.

— Ах, ваше превосходительство! — воскликнул трактирщик с брезгливым жестом. — Дураки-то меры не знают. Что им ни говори — все одно. Еще и нас учат: не порти, мол, свою торговлю. Ах! Не умеют вовремя остановиться. Глотки у них глубоки, как Великанский колодец!

«Великанский колодец! Великанский колодец!» — бормотал я про себя, снова ложась на мешок с сеном, служивший тюфяком тем, кто мог за него заплатить. Странно, что эти слова, кажется, у каждого крестьянина на языке. Но тогда я больше об этом не думал. Сон одолел меня, и, как обычно пожелав доброй ночи старшему барону и милостивой баронессе, моей матери, я погрузился в сладкое забытье.

Как хорошо, что я умел засыпать почти по своей воле! Иначе с моим неугомонным мозгом, вечно пульсировавшим от избытка собственной силы, вечно стучавшим в тонкие костяные стенки, которые его заключали, словно заточенный изобретатель, колотящий в дверь своей темницы и умоляющий выпустить его на свет с его планами и замыслами, — иначе я попросту сошел бы с ума.

Но я одной лишь силой мысли призывал спасительную сладкую дремоту. Этот добрый мой ангел был так послушен, что мне достаточно было назначить час пробуждения — и все исполнялось с точностью до минуты.

Что до Булджера, я никогда и не пытался устанавливать для него какие-либо правила. Он имел обыкновение вздремнуть, когда убеждался, что мне ничто не угрожает. И даже тогда я склонен думать, что, подобно тревожной матери у колыбели младенца, он никогда не закрывал оба глаза сразу.

К рассвету Иван совершенно протрезвел, однако запрягал с такой неохотой, что мне пришлось несколько раз сделать ему замечание еще до выезда с трактирного двора. Он был похож на злобное, но трусливое животное, которое робеет перед твердым спокойным взглядом, а стоит вам отвернуться — выжидает мгновение, чтобы броситься.

Я не только обратил внимание Булджера на поведение этого человека и предупредил, что нужно быть настороже, но и принял другую предосторожность: проверил затравку у двух испанских пистолетов, заткнутых за пояс.

Едва мы выехали на большую дорогу, как негромкое рычание Булджера вывело меня из задумчивости. Затем мой четвероногий брат поднял на меня свои выразительные глаза и так тревожно заскулил, что я поспешил оглядеть обе стороны дороги.

И что же! Вероломный Иван нарочно старался опрокинуть тарантас, чтобы избавиться от вынужденной обязанности везти нас дальше.

— Негодяй! — крикнул я, вскакивая и кладя руку ему на плечо. — Я прекрасно вижу, что ты задумал. Но предупреждаю тебя со всей серьезностью: еще раз попробуешь опрокинуть повозку — убью тебя прямо на этом месте!

Вместо ответа он с молниеносной быстротой ударил меня наотмашь утяжеленным концом рукояти кнута. Удар пришелся прямо в правый висок и свалил меня на дно тарантаса, точно кусок свинца.

На мгновение этот страшный удар лишил меня чувств. Но затем я увидел, что трусливый злодей повернулся на сиденье и снова взмахнул кнутом с тяжелой рукоятью, намереваясь добить меня вторым, более верным ударом.

Глупец! Он не все учел: с яростным визгом Булджер метнулся ему в горло, словно камень из катапульты, и глубоко впился зубами в плоть.

Возница взревел от боли и попытался стряхнуть неожиданного противника, но тщетно.

Теперь я вполне осознал, какая страшная опасность грозит нам обоим: Иван бросил кнут и потянулся к ножу в ножнах.

Но схватить его не успел. Метким выстрелом из одного пистолета я перебил ему кость предплечья — убивать этого человека у меня не было желания.

Потрясение и боль так его оглушили, что он, почти лишившись чувств, повалился на передок, а затем совсем вывалился из повозки, увлекая за собой Булджера. Лошади стали дыбиться и метаться. Больше я ничего не видел. В ушах стоял шум, похожий на рев разбушевавшейся воды, затем свет жизни совершенно померк перед моими глазами. Я упал в глубокий обморок.

Мне казалось, что я много часов лежал на спине на дне тарантаса, свесив голову через край, но, конечно, минуло всего несколько минут. Меня пробудило покалывание в левой щеке. Медленно приходя в себя, я обнаружил, что это камешки, летевшие из-под одного из передних колес. Лошади мчались во весь опор, а на козлах сидел мой верный Булджер: в зубах он держал вожжи и, упираясь лапами, натягивал их над лошадиными спинами. Когда я приподнялся и прижал руку к бедной разбитой голове, мне открылась вся истина.

В ту же секунду, как Иван ударился о землю, Булджер отпустил его горло и, прежде чем тот успел опомниться, вскочил на козлы. Подхватив зубами вожжи, он натянул их и тем прекратил метания перепуганных лошадей, после чего пустил их вперед. Разъяренный Иван остался позади: размахивая ножом, он сыпал проклятиями мне и Булджеру вслед, видя, как его лошади с повозкой исчезают вдали. Тут до меня донеслись отчаянные крики, и я заметил с полдюжины крестьян. Увидев приближавшийся во весь опор тарантас, который показался им пустым, они побросали работу и бросились его перехватить.

Представьте их изумление, дорогие друзья, когда они разглядели спокойного и умелого возницу, упиравшегося на переднем сиденье и частыми рывками головы назад понукавшего лошадей уносить любимого хозяина все дальше и дальше от ножа вероломного Ивана!

Крестьяне схватили лошадей под уздцы и остановили. Я, пошатываясь, поднялся и обнял дорогого Булджера. Он был чрезвычайно доволен своим подвигом и с жалобным поскуливанием лизал мой ушибленный лоб.

— Святой Николай, спаси нас! — воскликнул один из крестьян, истово крестясь. — Да проживи я столько, чтобы камешками Великанский колодец засыпать, все равно другого такого чуда не увижу!

«Великанский колодец, Великанский колодец!» — бормотал я, следуя за одним из крестьян к его избе, стоявшей немного в стороне от дороги: после страшного происшествия я крайне нуждался в отдыхе. Удар Ивановой рукояти потряс мой мозг, а в хирургии я разбирался достаточно, чтобы понимать: рана требует немедленной помощи. По счастью, под крестьянским кровом нашлась одна из тех старух — возможно, наполовину колдуний, — у которых есть средство на всякий случай и трава от всякой болезни. Осмотрев рассечение, оставленное тяжелой рукоятью, она пробормотала:

— Не так широко, как гора, и не так глубоко, как Великанский колодец, а все же худо, маленький хозяин.

«Опять Великанский колодец, — подумал я, ложась на лучшую постель, какую мне сумели приготовить. — Интересно, где же он находится, этот Великанский колодец, какова его глубина и кто пьет воду, которую из него достают?»

Глава IV

Моя рана заживает. — Юлиана рассказывает о Великанском колодце. — Я решаю побывать у него. — Приготовления к подъему в горы. — Что случилось с Юлианой и со мной. — Сначала размышление, затем действие. — Как я ухитрился продолжить подъем без Юлианы-проводницы.

Лишь через день или около того я смог твердо держаться на ногах. Тем временем я с особенным старанием пытался дать своему мозгу покой, но, несмотря на все усилия, каждое упоминание Великанского колодца кем-нибудь из крестьян вызывало во мне странное волнение. Внезапно я обнаруживал, что уже меряю шагами комнату и без конца повторяю: «Великанский колодец! Великанский колодец!»

Булджер был очень встревожен и сидел, наблюдая за мной с величайшим недоумением в своих любящих глазах. Думаю, он отчасти подозревал, что жестокий удар Ивановой рукояти повредил мой рассудок: порою он издавал тихое жалобное поскуливание. Однако стоило мне обратить на него внимание и повести себя более обычным образом, как он начинал скакать вокруг меня в неистовом восторге. Я велел крестьянам отвести Ивановых лошадей назад по дороге к Илычу на Илыче, пока они не встретят негодяя, и передать ему. Поэтому теперь у меня не было никакой возможности продолжать путь на север, разве что отправиться пешком, как многие мои знаменитые предшественники. Впрочем, у них ноги были длиннее моих, и им не приходилось носить столь тяжелый по сравнению с размерами тела мозг — притом мозг, который почти никогда не спал, по крайней мере крепко. Я слишком нетерпеливо стремился к вратам мира внутри мира, чтобы плестись по пыльной дороге. Мне необходимы были лошади и другой тарантас или хотя бы крестьянская телега. Нужно двигаться дальше. Голова уже совсем зажила, лихорадка прошла.

— Послушай, маленький хозяин, — шепнула Юлиана — так звали старуху, ухаживавшую за мной, — ты не тот, кем кажешься. Таких, как ты, я еще не видывала. Захоти ты, мне думается, смог бы сказать, как высоко небо, как толсты горы насквозь и как глубок Великанский колодец.

Я улыбнулся и спросил:

— А пила ли ты когда-нибудь из Великанского колодца, Юлиана?

Она покачала головой и тихонько хихикнула.

— Послушай, маленький хозяин, — снова прошептала она, подходя поближе и поднимая длинный костлявый палец, — меня не проведешь: ты знаешь, что у Великанского колодца нет дна.

— Нет дна? — переспросил я, затаив дыхание, и загадочные слова дона Фума «Люди тебе скажут!» молнией сверкнули у меня в голове. — Нет дна, Юлиана?

— Разве что глаза твои лучше моих, маленький хозяин, — пробормотала она, медленно кивая.

— Слушай, Юлиана! — порывисто воскликнул я. — Где этот бездонный колодец? Ты отведешь меня к нему; я должен его увидеть. Идем, отправимся сейчас же! За свои труды ты получишь хорошую плату.

— Нет, нет, маленький хозяин, не так скоро, — отвечала она. — Он высоко в горах. Дорога крутая и трудная, тропинки узкие да извилистые. Один неверный шаг — и смерть, если некому подхватить тебя сильной рукой. Брось безумную мысль туда добраться, разве только на крепких плечах какого-нибудь горца.

— Ах, добрая женщина, — ответил я, — ты только что сказала, что я не тот, кем кажусь, и сказала правду. Так знай же: перед тобой стоит всемирно известный путешественник Вильгельм Генрих Себастьян фон Трумп, обыкновенно именуемый «маленьким бароном Трампом». И пусть я мал ростом и слаб на вид, все, что во мне есть, сделано из железа. Вот, Юлиана, вот тебе золото; теперь веди меня к Великанскому колодцу.

— Тише, тише, маленький барон, — почти шепотом произнесла старая крестьянка, сжимая золотую монету своей сморщенной рукой. — Я еще не все тебе сказала. На много лиг кругом, думается мне, ни одна живая душа, кроме меня, не знает, где Великанский колодец. Спроси у них — скажут: «Там, в горах, высоко-высоко, под самым небесным карнизом». Только и всего. Только это они тебе и скажут. А я, маленький хозяин, знаю, где он. И та самая трава, которая вылечила твою разбитую голову и спасла тебя от верной смерти, охладив твою кровь, сорвана мною у края этого колодца!

Эти слова наполнили меня трепетом радости: теперь я чувствовал, что нахожусь на верном пути, что слова великого учителя всех учителей, дона Фума, сбылись.

«Люди тебе скажут!»

Да, люди мне сказали: теперь у меня не осталось ни малейшей тени сомнения, что я нашел врата в мир внутри мира! Моей проводницей станет Юлиана. Она знала, как пробираться по узкому перевалу, как обходить нависшие камни, которые могло обрушить одно прикосновение, как находить ступени, высеченные природой в скалистых стенах, и как безопасно проходить через расселины и ущелья, самый вход в которые мог быть невидим обыкновенному глазу. Но, чтобы сохранить доброе расположение суеверных крестьян, я объявил, что собираюсь в горы искать диковинки для своей коллекции, и попросил снабдить меня веревками и подъемными приспособлениями, а также дать двух добрых крепких парней, которые все это понесут, пообещав щедро заплатить за услуги.

Крестьяне поспешили доставить все, о чем я просил, и на рассвете мы вышли к горной тропе. Юлиана, чтобы не казаться участницей нашего отряда, отправилась вперед еще при лунном свете. Своим домашним она сказала, что хочет собрать некоторые травы до того, как солнечные лучи упадут на них и высушат целебную росу, бисером покрывавшую листья.

На дороге подземного мира.

Все шло благополучно, пока солнце не поднялось высоко над нашими головами. Вдруг я услышал пронзительный женский крик — как оказалось, кричала Юлиана. Через мгновение все стало ясно. Старуха мчалась вниз по склону, и жидкая прядь ее седых волос развевалась на ветру. Руки были связаны за спиной, а двое молодых крестьян хлестали ее березовыми прутьями при каждой возможности.

— Назад, назад, братцы! — кричали они двум моим людям. — Вон тот маленький чародей с этой старой ведьмой сговорился. Они к Великанскому колодцу идут! Напустят на нас стаю черных духов. Всех околдуют! Скорее! Скорее! Бросайте свою ношу и идемте с нами!

Мои спутники не стали ждать повторного приглашения. Бросив снаряжение наземь, все они исчезли в мгновение ока, но еще несколько мгновений до меня долетали вопли бедной Юлианы, которую юные негодяи хлестали березовыми прутьями.

Ну, дорогие читатели, что вы на это скажете? Не правда ли, в приятном я оказался положении? Один с Булджером в этом диком и мрачном горном краю, где черные скалы нависали над нами, точно хмурые великаны и людоеды: карликовые сосны вместо волос, клочья белого мха вместо глаз, огромные зияющие трещины вместо ртов и узловатые искривленные корни вместо страшных пальцев, готовых протянуться к моему бедному маленькому тщедушному телу.

Задрожал ли я? Поспешил ли вслед за этими трусливыми душами вниз по склону? Опустил ли хоть на одну зарубку планку своего мужества?

Ничуть. Если бы я так поступил, я не был бы достоин своего имени. Вместо этого я растянулся во весь рост на мшистой подстилке, подозвал Булджера и закрыл глаза на внешний мир.

Я слышал о великих людях, которые среди бела дня ложились в постель, чтобы предаться размышлениям, но и сам нередко делал так еще прежде, чем узнал об их обычае.

Через пятнадцать минут — по природным часам, то есть по солнцу на склоне горы, — я решил задачу. Передо мной стояли две трудности: во-первых, найти кого-нибудь, кто показал бы мне дорогу наверх; во-вторых, если этот кто-нибудь не сможет нести мое снаряжение, найти другого, который сможет.

Вдруг я вспомнил, что видел у подножия горы пасущийся скот, причем на животных были какие-то необычные ярма.

«Для чего эти ярма?» — спросил я себя. Они совсем не походили на те, что мне доводилось видеть прежде: крепкий деревянный хомут, от нижней части которого между передними ногами животного тянулся назад прямой деревянный брусок с железным шипом, обращенным к земле. Верх ярма кожаным ремнем прикреплялся к рогам. Поэтому, пока животное держало голову как обычно или даже опускало ее, чтобы пастись, ярмо оттягивалось вперед, и шип оставался над землей. Но стоило скотине поднять голову, как шип вонзался в грунт и не позволял ей сделать ни шага вперед. Теперь, дорогие читатели, вы, возможно, знаете, а возможно, и нет, что парнокопытное животное, начиная взбираться по крутому склону, в отличие от однокопытного, поднимает голову, а не опускает ее. Поэтому мне сразу пришло в голову: назначение ярма — не давать скоту подниматься в горы и теряться там.

Но зачем животным взбираться по горным склонам? Просто потому, что наверху растут какие-нибудь травы или растения, представляющие для них лакомство. Я прекрасно знал, на какой риск идут животные и какую усталость готовы переносить, чтобы добраться до любимого пастбища. Поэтому сразу сообразил: если я позволю им добраться до желанной пищи, они весьма охотно помогут мне в пути.

Сказано — сделано. Я тотчас повернул назад и шел, пока не наткнулся на группу этих животных. Мне хватило нескольких минут, чтобы отвязать ярма от рогов и подвязать шипы под животами, так чтобы ничто не мешало движению вверх по склону.

Животные пришли в восторг, так неожиданно избавившись от ненавистной помехи, которая позволяла им лишь издали любоваться желанными пастбищами. Я вырезал себе подходящее стрекало и снова двинулся в гору, не спеша погоняя впереди своих новых друзей.

Добравшись до места, где суеверные крестьяне побросали снаряжение, я нагрузил его на спину самому смирному животному и вскоре вновь продолжил путь.

Глава V

Все выше и выше, через Каменоломни демонов. — Как животные находили тропу и как мы наконец добрались до края Великанского колодца. — Уступы благополучно пройдены. — Начало спуска в самый колодец. — Все трудности преодолены. — Мы достигаем края воронки Полифема.

Вообще говоря, людей с очень большими головами природа снабжает парой тоненьких, словно трубочные чубуки, ног, но со мной дело обстояло иначе. Я был наделен весьма крепкими ногами и без труда поспевал за своими новыми четвероногими друзьями, которые, к моей радости, вскоре убедили меня, что уже бывали здесь. Ни на миг они не задерживались у развилок, а непрерывно двигались вперед, часто пересекая участки, где тропы вовсе не было видно, но затем вновь выходили на нее с безошибочной точностью. Лишь однажды они остановились утолить жажду у горного ручья, и мы с Булджером последовали их примеру.

Для меня было слишком очевидно, что они имели в виду определенное пастбище и не решили довольствоваться никаким другим; поэтому я позволил им идти своим путем, поскольку, поскольку путь все еще был вверх, вверх, вверх, я чувствовал, что следовать их примеру было совершенно безопасно.

Наконец склон горы начал приобретать совершенно другой характер. Ущелья становились уже, и временами нависающие скалы почти полностью закрывали солнечный свет. Мы вступали в область особой дикости и фантастического величия.

Я часто читал о том, что путешественники называли «Каменоломнями Демонов» на Северном Урале, но никогда до сих пор не имел ни малейшего представления о том, что означает это выражение.

Представьте себе обычный вид руин и опустошений вокруг каменоломни, обрабатываемой человеческими руками, затем мысленно представьте себе каждую щепку как блок, а каждый блок - как массу; прибавьте в четыре раза больше к каждой плите, столбу и фронтону, а затем направьте могучий поток через это место, и катите, и крутите, и поднимайте их в диком беспорядке, друг на друга, сложенные друг на друга, пока эти дикие воды не построили фантастические порталы к храмам, еще более фантастическим, и изогнутые дикие ущелья со скальными крышами, которые, кажется, висят так легко, что дыхание или шаг могут обрушить их с ужасным грохотом, и тогда, дорогие друзья, вам, возможно, удастся получить смутное представление о дикое и ужасное величие сцены, которая теперь раскинулась передо мной.

Знал ли бы скот, который сейчас так благополучно вёл нас с Булджером вверх по склону горы, где найти вход в эту пустыню из разбитых скал, и, что ещё важнее, если бы они, однажды оказавшись в его извилистых дворах и коридорах, в тёмном лабиринте стен и парапетов, на улицах и площадях, грубо вымощенных, словно руками демонов, нетерпеливых в этой задаче, найти выход снова?

Дорогие друзья, человек всегда был слишком недоверчив к своим четвероногим товарищам. У них есть многое, о чем они могли бы рассказать нам, если бы у них была только речь. Я часто доверял им, хотя вам это казалось безрассудством, и ни разу у меня не было причин раскаиваться в этом.

Итак, Булджер и я с мужественным сердцем последовали прямо за этими молчаливыми проводниками, хотя, должен признаться, мои ноги начали чувствовать ужасное напряжение, которому я их подверг; но я решил идти вперед, по крайней мере, пока мы не очистим Добычу Демонов, а затем остановить свое маленькое стадо и провести остаток дня и ночи в заслуженном отдыхе.

Однако, оказавшись в карьере, вся усталость исчезла, и мой благодарный разум, очарованный глубокой тишиной, ужасающим величием, таинственными огнями и тенями этого места, придал мне новые силы. Наконец мы пересекли этот город тишины и мрака и снова предстали перед полным великолепием полуденного солнца.

Внезапно моя маленькая стада крупного рогатого скота, игриво встряхивая головами, бросилась бежать, однако мы с Булджером следовали за ними по пятам. Это была безумная гонка; но, дорогие друзья, когда она закончилась, я снял меховую шапку и с диким воплем радости подбросил ее высоко в воздух, а Булджер разразился чередой визгов и лая, ибо, посмотрите, передо мной пасся скот, и когда его дыхание достигло меня, мои острые ноздри уловили запах трав Юлианы, которые она привязала к моей больной голове.

Да, мы стояли почти на берегу Великанского колодца, но я был слишком утомлен, чтобы сделать еще шаг дальше, даже слишком устал, чтобы есть, хотя в карманах у меня был запас сухофруктов, и я заметил, что гнезда диких птиц хорошо снабжены яйцами. Ослабив снасть со спины доброго зверя, который нес ее для меня на гору, я бросился на землю и вскоре крепко заснул, а мой верный Булджер прижался к моей груди.

Утром скота нигде не было видно, но я не беспокоился о нем, так как знал, что старушку Юлиану пошлют за ними, как только их хватятся. После сытного завтрака, состоявшего из полудюжины жареных яиц дикой птицы, а также сухофруктов и ягод грушанки, мы с Булджером двинулись к краю Великанского колодца, или, скорее, к краю огромных каменных террас, ведущих к нему, каждая из которых имела высоту от тридцати до пятидесяти футов.

Прежде чем я пойду дальше, дорогие друзья, я должен попросить вас помнить, что я являюсь экспертом в использовании снастей, поскольку не существует ни одного узла, петли или соединения, известного моряку, которого бы у меня не было на кончиках пальцев, - факт, которому не следует удивляться, если принять во внимание тысячи миль, которые я прошел по воде.

И я бы не хотел, чтобы вы качали головами и выглядели лишь наполовину убежденными, когда я продолжаю описывать наш спуск в Великанский колодец, потому что, конечно, вы спросите себя, как мне удалось спустить снасть, когда на другом конце не осталось никого, кто мог бы ее развязать!

Знайте же, что это была самая маленькая из моих бед; ибо, как скажет вам любой моряк, вам нужно всего лишь завязать веревку так называемым «узлом дурака», к одному концу которого вы прикрепите простой шнур. В тот момент, когда вы достигли дна, резкий рывок за шнур развязывает дурацкий узел, и ваша снасть падает вслед за вами. Мой метод заключался в том, чтобы сначала спустить Булджера вниз, а затем спускаться за ним самому. Так мы переходили от парапета к парапету, пока, наконец, не оказались на самом краю огромного колодца, о существовании которого так загадочно намекало в рукописи дона Фума. Его устье имело, вероятно, пятьдесят футов ширины, и, напрягая зрение, я убедился, что на одной стороне, насколько я мог судить, существовал скальный уступ, примерно на глубине семидесяти пяти футов. Это была хорошая натяжка, и мне потребовался каждый фут моей веревки. Я уверен, вы не улыбнетесь, когда я скажу вам, что я прижал Булджера к своей груди и нежно поцеловал его, прежде чем опуститься. Он ответил на мои ласки и своим радостным визгом дал мне понять, что он безоговорочно верит в своего маленького хозяина.