Рабыня по контракту для сына ректора

«Ректор распорядился». Я запомнила эти два слова. Не самодеятельность охранника, не новая прихоть старосты. Приказ сверху. Показывать переписку человеку с рацией было бесполезно: он спрашивал в неё разрешение не выпустить меня, а задержать.

В подсобке пахло лаком. Охранник запер дверь, я проверила ручку после его ухода. Здесь окна не было. Банки стояли до потолка, лампочка периодически гасла и загоралась. Я выбрала место у стеллажа, убрала пустую коробку и села. Подтянула колени к животу — так меньше хотелось есть.

Тушь забилась под ногти. Попробовала стереть её краем куртки и только размазала по рукаву. Вспомнилось, как дома я берегла эти руки: не хватала горячие крышки, резала картон от себя. Мне ещё чертить. Проекты, с которыми я пришла сюда, никто за меня не сделает. Я расправила пальцы и полезла в рюкзак. Блокнот должен быть где-то под булочкой.

Я достала блокнот. Не проект. Список. Максим. 1. Левый глаз нервно подергивается, когда отец звонит. 2. Боится Полины. Не любит, а боится её влияния на его репутацию. 3. Когда я кричала, он не испугался. Он возбудился от контроля. 4. Он уничтожил оригиналы сам. Зачем? Чтобы проверить мою преданность? Или потому что боится, что я найду ошибку в его «безупречном» проекте?

Четвёртый пункт занял две строки. Я перечитала первые три. Стоило назвать страх Максима словами, и стало немного легче: он тоже реагировал, дёргался, оглядывался на чужое мнение. На звонок отца — особенно. Я подчеркнула это дважды. Может быть, он запирал меня именно потому, что сам не мог уйти. Это ещё предстояло проверить.

Пока дверь закрыта, можно было только наблюдать. Я решила, что при следующем звонке отца посмотрю не на телефон, а на лицо Максима. Неужели его и правда так просто напугать?

Ближе к полудню дверь подсобки открылась. Яркий свет ударил в глаза. Максим стоял в дверях. Я лежала на полу, свернувшись клубком и прижав к груди блокнот. При звуке шагов закрыла глаза: говорить с ним сейчас не было сил.

На его лице мелькнуло странное выражение. Не торжество. Легкая, почти неуловимая тревога. Он подошел ближе. Аккуратно, двумя пальцами, забрал блокнот из моих рук. Я лежала неподвижно и смотрела сквозь ресницы. Он открыл первую страницу. Прочитал мои заметки о его тиках, о страхе перед отцом. Он выдернул первую страницу и разорвал. Обрывки упали у моей щеки. Я едва не потянулась за ними: заметки-то мои. Остальные листы он не тронул.

Он склонился надо мной, и я почувствовала запах его табака и кофе. — Ты думаешь, что видишь меня, — сказал он, и мне пришлось ещё крепче зажмуриться, чтобы не показать, что слушаю. — Но ты смотришь в зеркало, которое я держу.

Максим положил блокнот у выхода и ушёл. Я подождала, затем открыла глаза полностью. Клочки первой страницы лежали на полу; остальные листы были на месте. Он мог разорвать всё. Почему оставил? Я подобрала обрывок с подчеркнутым словом «отец». Значит, вот что ему не понравилось.

Глава 4

Я выбрала угловой столик в столовой: сзади стена, хотя бы за спиной никто не встанет. Поднос был ещё тёплый после мойки. На картошку смотреть не хотелось, хотелось выпить кофе и уйти. Но за соседними столами произносили мою фамилию. Даже если наклониться над чашкой, расслышать можно каждое слово.

«Смотри, она опять в той куртке...» «Бюджетница до мозга костей.» «Пахнет чужим потом и нищетой.»

Полина говорила нарочно громко. Вокруг неё уже стояли подруги; одна повернулась ко мне, чтобы не пропустить реакцию. Палец Полины был направлен на мою ветровку. Я застегнула её утром, потому что в ноябре ходить без куртки холодно. Теперь, оказывается, требовалось извиниться ещё и за погоду.

Я обхватила остывшую чашку. В ней отражалась лампа — круг, который дрожал, хотя стол стоял неподвижно. Значит, руки. Смех раздался совсем рядом, и я сжала чашку сильнее. Кофе выплеснулся на поднос. Поставила её на стол, но пятно уже дошло до края и закапало вниз. Прекрасно. Дала им ещё одну причину.

На подносе ещё плавал круг от лампы. Я смотрела на него, пока перестало трясти пальцы. Надо вытереть стол. Это можно сделать, не отвечая Полине. Пока я думала так, рядом остановился Максим.

— Ты пачкаешь мою собственность. Максим стоял у моего плеча. Я поняла, кого он называет собственностью, раньше, чем подняла голову.

Максим стоял у стола, руки в карманах. Я задрала голову: из этого положения ему было особенно удобно смотреть на меня сверху. Он перевёл взгляд на пролитый кофе и обратно. Стало ясно, что ни слова из услышанного он останавливать не собирается. Пришёл проверить, как я уберу.

— Убери это, или я уберу тебя, — он кивнул на лужицу кофе. Не на меня. На жидкость. Для него я была лишь объектом, инструментом, который должен работать чисто.

Я поднялась слишком резко, пришлось упереться коленом в край стула. У Максима были свободны обе руки. Салфетки тоже лежали рядом. Он мог подать пачку и закончить это представление за секунду. Но ждал, когда полезу за ней сама, на глазах у Полины.

Артур коснулся моего локтя. Я обернулась резко: здесь любое касание уже ждала как толчок. Он держал салфетку, обычную бумажную, без слов о долгах и собственности.

— Держи, — тихо сказал он. В этом слове было столько тепла, что я чуть не заплакала прямо посреди столовой.

Но Полина перехватила момент. Её каблуки простучали по полу, приближаясь к нам.

— Не трогай бродячих собак, Артур, — Полина улыбнулась, будто заботилась о нём. — Они кусаются. И заражают.

Артур удерживал салфетку за уголок. Стоило Полине заговорить, он взглянул на Максима. Тот улыбался. Потом Артур посмотрел на меня и медленно убрал руку. Я так и не успела взять салфетку. Теперь хотелось не плакать, а крикнуть ему: не начинай, если собираешься отступить на полуслове.

Я схватила поднос, развернулась и вышла из столовой, игнорируя хохот, который звучал мне вдогонку.

***

После лекции я оставила фасад на столе. Студенты собирали сумки и уходили. Я ждала, когда преподаватель дойдёт до моей работы. Сегодня её должны были принять, иначе снова придётся выяснять, имею ли я право на стипендию.

Преподаватель остановился у листа. На воротнике у него было пятно — я заметила его, потому что он наклонился и не смотрел мне в лицо. Зато на дверь оглянулся. Там стоял Максим. Я пододвинула чертёж подальше от края, чтобы преподавателю наконец пришлось смотреть на него.

— Алина, — начал он, и в его голосе было больше сочувствия, чем в словах. — Твоя работа технически сырая. Линии неточные. Материалы не обоснованы.

Сердце ушло в пятки. Это был финальный этап. Ошибка стоила стипендии. Стоила оплаты комнаты и лечения брата. Стоила всего.

— Переделай к утру, — сухо бросил преподаватель, разворачиваясь. — Или лишаешься места в группе.

На листе не появилось ни одного замечания. Я пододвинула его обратно. — Покажите, где неточно. Преподаватель уже шёл к двери. Не обернулся. Значит, ночью мне придётся переделывать ещё и наугад.

Я села за чертёжный стол. Руки дрожали уже меньше. Слезы высохли, оставив на щеках стягивающую пленку. Я достала карандаш. Ночь будет долгой.

***

В два часа ночи я снова стёрла входную группу. В размерной цепочке не хватало одного участка, и сумма не сходилась. Ластик уже был чёрным; вместо чистой бумаги оставлял полосу. Я перевернула его другой стороной, наклонилась ближе. Сначала сумма. Потом фасад. Думать сразу обо всём было нельзя, иначе опять начинала трястись.

Щелчок двери заставил меня вздрогнуть. Я не обернулась, продолжая вести линию перпендикулярно оси.

Перед листом появились контейнер и стакан. Курица с рисом. Я упёрлась ладонью в край стола, потому что от запаха вдруг закружилась голова. Максим сел рядом. Еду подвинул ко мне, будто острая голодная боль в животе входила в план занятий и теперь настало время её отменить.

— Полина права, — произнёс Максим, скрестив ноги. — Ты выглядела жалко.

Я остановилась. Карандаш завис в миллиметре от бумаги.

— Но жалость — это ресурс, — продолжил он, и в его интонации не было издёвки. Он говорил серьёзно, и это злило ещё больше. — Используй её. Пусть видят твою слабость, пока ты точишь нож.

Я резко повернулась к нему. Ярость, копившаяся весь день, выплеснулась наружу.

— Почему ты позволяешь ей делать это?! — шёпот сорвался на крик. — Ты мой «хозяин»? Или ты просто трус, прячущийся за юбку отца? Зачем тебе эта игра? Зачем ломать людей, которые тебе ничего не сделали?

Максим посмотрел на меня, потом на лист. Я успела обрадоваться: может, сейчас встанет и уйдёт. Но он снова повернулся. Сказать что-то, видно, собирался. Я ждала, сжимая карандаш так, что дерево давило на палец.

— Потому что хаос контролируется лучше порядка, — ответил он наконец. — А ты слишком много думаешь, Алина. Это мешает работе.

Максим забрал карандаш. У меня не было времени сжать его крепче. Наши пальцы столкнулись, и он удержал запястье. Я попробовала потянуть к себе — рука осталась у него. На чертеже недоведённая линия теперь оборвалась посреди узла.

— Ешь, — приказал он. Не просил. Приказывал.

Он держал меня за запястье, а я смотрела, где рукав открывает его кожу. Поймала себя на этом и разозлилась. У нормального человека прикосновение не должно нравиться после такого дня. Или это во мне осталось слишком мало нормального? Я потянула руку на себя, но его пальцы ещё удерживали запястье.

Я выдернула руку. Пальцы болели. Максим не препятствовал. Он просто смотрел, как я хватаю стакан с водой и жадно пью, давясь, потому что горло свело от напряжения. Вода была холодной, отдавала хлоркой, но она смывала вкус его слов.

— Инструменты нельзя ломать, пока они полезны, — пробормотал он себе под нос, вставая. — Спишь три часа. Потом сдаём.

Он ушёл, не закрыв дверь. Я выключила лампу и легла головой на сложенные руки. Три часа он разрешил спать, а я всё ещё слушала, не вернётся ли. От контейнера тянуло курицей. Еду хотелось оставить нетронутой назло ему, но голод был сильнее.

***

На пути к аудитории я дважды остановилась проверить листы. Все на месте. Размеры сходились. У входной группы больше не было дырки, которую я всю ночь пыталась закрыть. Хотелось предъявить именно её преподавателю: вот, смотрите. Найдите теперь, за что не принять работу.

Полина ждала у входа. Она оглядела меня сверху вниз, задержав взгляд на моих руках. Кончики пальцев были испачканы тушью и графитом, ногти обкусаны до крови.

— Ты даже краситься научилась у мусорщиков, — фыркнула она, поправляя свою безупречную блузку. — Какой ужас. Тебе не стыдно выглядеть как бомжиха?

Курс замер. Все ждали реакции. Ждали слез, оправданий, привычного унижения.

Я посмотрела на свои руки. Потом на Полину. И улыбнулась. Широко, искренне, демонстрируя зубы.

— Это не тушь, Полина, — сказала я громко, так, чтобы слышал каждый. — Это кровь от порезов о бумагу. Твои перчатки слишком тонкие для настоящей работы. А я строю здания, а не декорации для инстаграма.

Полина приоткрыла рот. Ответа я не дождалась, зато услышала смешок за её спиной. Впервые смеялись не надо мной. Полина посмотрела на мои листы, потом на свои чистые ладони и не нашлась с ответом. Я забрала чертежи: сегодня они пойдут преподавателю, а не ей на растерзание.

Проходя мимо Полины, я оглянулась на окно. Максим стоял там и смотрел на меня. Улыбку он не спрятал, но впервые она не заставила меня опустить голову. Чертежи я прижала к груди покрепче. Это сделала я, а не он. Пусть смотрит.

Когда лекция закончилась, он подошёл ко мне в коридоре. Люди расступались, пропуская золотого мальчика. Он положил руку мне на плечо. Тяжесть его ладони обожгла ткань куртки.

— Ты начала играть по моим правилам, — прошептал он мне в ухо, и его дыхание щекотало кожу. — Поздравляю. Теперь ты не просто рабыня. Ты — мой лучший инструмент.

Его пальцы сжались сильнее, почти болезненно.

— И инструменты нельзя ломать... пока они полезны.

Глава 5

Я попробовала поставить точку на полях и промахнулась мимо нужной линии. Карандаш пришлось положить. Сорок часов без сна — вот что значит согласиться «только восстановить чертёж». Ночь на восемь часов работы закончилась, а руки продолжали её: дёргались, словно я всё ещё чертила. Перед защитой даже тетрадь раскрыть нормально не получалось.

В аудитории №402 было холодно. От принтера тянуло свежим тонером, и я смотрела на него с завистью: машина всю ночь работала вместе со мной, а утром хотя бы не должна объяснять профессору, почему у неё дрожат руки. Сегодня защищали эскизы первого модуля. Мне надо было уложиться в три минуты и не испортить то, что уже лежало на бумаге.

Преподаватель архитектуры, профессор Громов, человек с лицом, высеченным из гранита и скуки, ткнул указкой в мою сторону. — Ветрова. Начинай. У тебя три минуты. Не тяни время курса своей нервозностью.

Я шагнула к интерактивной доске. Колени предательски подогнулись. Я попыталась опереться на стол, но колено ударилось о металлическую ножку стула. Планшет с распечатанными чертежами выскользнул из моих рук, задев край стола. Он упал с оглушительным хлопком, разлетевшись на страницы.

Листы разъехались под стулья. Пока я собирала их, никто не подвинул даже ножку.

Полина заняла первый ряд. Я видела её лучше всех остальных: светлые волосы, блестящая оправа, локти на парте. Она поправила очки именно тогда, когда я наклонилась за упавшими листами. Сверху ей было удобно смотреть на меня. Я собрала последний чертёж и выпрямилась, не дав ей дождаться, пока начну оправдываться.

— Бедняжка, — протянула Полина, не вставая с места: ей хотелось, чтобы я отвечала с пола. — Видно же, что бюджетница привыкла жить в хаосе. Может, стоит взять паузу? Или ты боишься, что твои «эскизы» не выдержат критики глаз специалиста?

Курс хихикнул. Кто-то за спиной шепнул: «Смотрите, она сейчас заплачет».

Я сжала лист за край. Согнётся — будет новая причина смеяться. Выпустила его, взяла за угол аккуратнее. Хотелось выложить перед Полиной всю стопку и попросить сделать хотя бы половину за одну ночь. Но я ещё дышала слишком часто для речи. Поэтому улыбнулась. Улыбка вышла неприятная даже на ощупь.

Лицо словно застыло. Я помнила, как нужно улыбаться, но не могла сделать это приветливо. Пусть. Приветливость я сегодня не защищала.

Хихиканье оборвалось. Полина перестала поправлять очки. Я постояла ещё секунду, пока они смотрели на мою улыбку, и с неприятным удовольствием подумала: теперь вам тоже неудобно.

Профессор Громов нахмурился, явно чувствуя неладное, но не подавая виду. — Продолжай, Ветрова.

Я начала с галереи. Показывала, где зелень сможет закрыть бетон, где останутся светлые участки фасада. Эти детали я знала, делала сама. Поэтому, сбиваясь на словах, просто возвращала указатель к чертежу. Лист хотя бы не мог забыть, что я собиралась сказать.

И тут я почувствовала взгляд.

Он исходил из глубины коридора, за стеклянной дверью аудитории. Я не смотрела туда прямо, боковое зрение цеплялось за движение за матовым стеклом. Высокая фигура в тёмном пальто. Максим Волков.

За стеклом стоял Максим. Я узнала пальто и движение плеча, лица толком не видела. Когда остановилась на слове, он чуть наклонил голову. Слышал ли он меня оттуда? Скорее всего, нет. Но сбиться хотелось уже от одного его присутствия.

Максим поднял руку и сделал короткий, резкий жест — указательный палец прижат к губам, а затем он плавно опустил ладонь вниз. Стоп.

Я замолчала на полуслове. Жест был понятен, зачем он его сделал — нет. Подождать? Успокоиться? Или не просить помощи? Объяснять Максим ничего не собирался, а стоять без слов у доски пришлось мне.

Я отвернулась от двери. Если буду разгадывать его жесты, на защиту вообще не останется сил. «Структура», — начала я снова. Мне надо было показать зелёную галерею, потом разрез. Даже если за стеклом он хотел увидеть другое.

В этот момент голос сорвался.

На слове «структура» я не сумела повысить голос. Кто-то попросил повторить, кто-то засмеялся. Я сглотнула и почувствовала, что новый вдох будет таким же коротким. Взялась за край стола. Если сейчас опущу голову, дальше скажут, что плакала на защите.

Я резко остановилась.

Тишина обрушилась на аудиторию с силой взрыва. Оглушающая, звенящая тишина, в которой слышалось только моё собственное прерывистое дыхание и скрип чьего-то стула.

Я не смотрела на профессора. Я не смотрела на курс. Я посмотрела прямо на Полину.

Она сидела, чуть поёрзав на месте, ожидая моего провала. Но когда наши взгляды встретились, я не отвела глаз. Я держала её взгляд так долго, что ей пришлось опустить голову первой. Она смущённо поправила юбку, избегая смотреть на меня.

Полина опустила взгляд первой. Я успела это заметить, прежде чем всё перед глазами снова поплыло. Закончила про разрез, не отвечая на новые шепотки. Листы забрала с доски и пошла к двери, следя за плитками под ногами. Пока они не плывут, я дойду.

Дверь закрылась за мной с глухим щелчком. Коридор был пуст. Только гул вентиляции и запах пыли.

Я побежала. Не бежала — летела, шаркая подошвами к женскому туалету на втором этаже. Там, за белыми кафелевыми стенами, я наконец могла рухнуть.

Я заперла кабинку и сползла по стене на пол. Здесь пахло хлоркой. Прижала рукав ко рту, чтобы не услышали, если начну рыдать. Из всей защиты помнила, как Полина смотрела поверх очков, и злилась: разве ради неё я всю ночь чертила?

Через пять минут я встала. Нужно было умыться. Нужно было выглядеть хотя бы подобием человека, чтобы добраться до общежития.

Я включила кран. Холодная вода ударила в ладони, обжигая кожу. Я поднесла мокрую руку к лицу, пытаясь смыть пот и страх. Вода стекала по подбородку, капая на рубашку, оставляя темные пятна.

Я подняла глаза на зеркало.

В зеркале под глазами лежали тёмные круги. Я оттянула нижнее веко, посмотрела, отпустила. Ни крема, ни сна. Губа была припухшей там, где я её кусала. Если мама увидит меня такой, придётся врать, что просто простудилась.

Я сжала мокрые ладони, разжала. Вода стекала с запястий на плитку. Попробовала вытереть лицо, но пальцы снова дрогнули, и по подбородку пошли слёзы. Пришлось отвернуться от зеркала: смотреть, как плачу, было хуже, чем плакать.

Рядом журчала вода, но она не заглушала всхлипы. Я попробовала задержать дыхание, потом выдохнуть медленно. Стало только громче. Ногти оставили на ладонях полумесяцы, а горло всё равно не отпускало.

В этот момент в дверном проеме появилась тень.

Я обернулась, заслоняясь мокрой ладонью. Ещё и здесь? Ушла из аудитории, чтобы не отвечать. Сейчас скажу ему всё, кого бы ни принесло.

Но никто не заговорил.

Артур Ли стоял рядом с входом в женский туалет, в общей зоне умывальников. Он держал в руках свой инженерный блокнот, исписанный формулами и схемами. Он увидел меня у раковины через открытую дверь.

От мокрой рубашки холодило спину. Я заслонила лицо ладонью, но Артур уже увидел: плачу. Блокнот оставался у него раскрытым, от этого хотелось отнять его и проверить, не записывает ли он что-то прямо сейчас. Глупость, я знала. Но смотреть на чужую спокойную руку, когда мои дрожали, было невыносимо.

Артур молчал. Я уже приготовила ответ на жалость, потом на насмешку. Ни одна не прозвучала. Пришлось просто стоять под его взглядом, не зная, за что на него злиться.

Артур видел лицо без старательной улыбки. Вот этого я ему не разрешала. Сейчас-то зачем смотреть?

— Что ты уставился?! — я выговорила это почти по слогам, лишь бы он разобрал. — Иди сюда, если хочешь посмотреть! Или ты боишься, что увидишь живого человека вместо своего чертежа?

Артур остался у порога. Я звала его подойти, а сама злилась при одной мысли, что подойдёт. Он посмотрел на мокрые пальцы у моего лица и сунул руку в карман.