Две жизни спустя

Наталья Первухина

Две жизни спустя

Глава первая

Сентябрь 1982 года. Картошка

Для первокурсников Омского государственного педагогического института имени М. Горького, осень в восемьдесят втором в году в Сибири пахла не мокрым асфальтом, а стылым ветром с Иртыша, горьким дымом, прелой землей, дизельным выхлопом старенького "ЗИЛа", сырой мешковиной и ледяным дождем.

Наташа стояла на краю, раскисшего от бесконечных дождей ,поля где-то в совхозе Омского района, кутаясь в выданную завхозом брезентовую штормовку, которая пахла плесенью и чужим потом. Сентябрь выдался на редкость злым. Под ногами чавкала жирная черноземная грязь, на дне резиновых сапог при каждом шаге чувствовалась ледяная вода. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались бурые комья выкопанной земли, серые брезентовые палатки студенческого лагеря и бескрайние, уходящие к свинцовому горизонту, гряды картошки.

— Эй, филологи! — зычно крикнул бригадир, мужик с лицом цвета печеной картошки. — Шевелись! План горит, а вы ворон считаете!

План действительно горел. Страна в восемьдесят втором жила ожиданием: стареющий генсек Леонид Ильич Брежнев уже с трудом зачитывал речи по бумажке, но газеты все еще писали о «всенародной битве за урожай». Битва выглядела прозаично: сотни студентов, согнанные с лекций по научному коммунизму и старославянскому языку, должны были спасти тонны корнеплодов от неминуемого гниения в сибирской земле.

Наташа наклонилась. Пальцы в нитяных перчатках мгновенно заледенели. Она поддела клубень, стряхнула грязь и бросила его в ведро. Картофелины были мелкими, уродливыми, с какими-то сизыми наростами. Рядом, пыхтя, орудовала ее соседка по комнате, Оля.

— До диплома не доживу, — простонала Оля, выпрямляясь и пытаясь размять поясницу. — У меня папа в обкоме, мог бы отмазать. А я, дура, за романтикой поехала. Где она, Наташ? Романтику не видишь? Наташа не ответила. Она смотрела на соседний ряд. Там, метрах в десяти от них, работал первый курс исторического факультета. Парни там подобрались сплошь крепкие, многие — из районных центров и деревень области, привыкшие к физическому труду. Они шутили, перекидывались грязной картошкой и работали так, словно это был не подневольный труд, а воскресный субботник. Один из них вдруг обернулся. Поймал взгляд Наташи. Он не улыбнулся, просто смотрел секунду, а потом ловко, почти не нагибаясь, подхватил сразу три крупные картофелины и отправил их в ведро. У него были широкие плечи, которые даже мешковатая штормовка не могла скрыть, и копна выгоревших русых волос, торчащая из-под выцветшей кепки. Он подмигнул ей — не пошло, а как-то по-свойски, будто они были знакомы сто лет, — и снова склонился над бороздой. Сердце Наташи, воспитанной на Тургеневе, тонкое, музыкальное, пропустило удар и ухнуло куда-то в ледяную воду сапог.

Вечером в палатке пахло прелым сукном, тушенкой «Великолукского мясокомбината» и «Красной Москвой» — духами комендантши лагеря. Девчонки, стуча зубами от холода, переодевались в сухие тренировочные костюмы. Оля мазала обветренные губы гигиенической помадой.

— Видела, как на тебя этот, с истории, смотрел? — спросила она, разглядывая в зеркало свое покрасневшее лицо. Это Андрей. Староста их группы. Говорят, он из Тары, из потомственных казаков. Наташа промолчала, делая вид, что ищет в кармане штормовки заколку. Внутри разливалось непривычное, щекочущее тепло.

Их столкновение случилось на третий день. Наташа несла два полных ведра к грузовику. Тропинка шла под уклон, скользкая от налипшей ботвы. Правая нога поехала по гниющему листу, ведра качнулись, и Наташа поняла, что сейчас упадет лицом прямо в грязную жижу. Она взвизгнула, пытаясь удержать равновесие, но руки уже не слушались. И вдруг ее дернуло вверх. Чьи-то сильные руки перехватили ручку ведра, а вторая рука жестко взяла ее за локоть, выравнивая.

— Тише, филолог, — раздался над ухом тот самый, чуть насмешливый голос. — Так знамя факультета уронишь. Это был он. Андрей. Без кепки, с прилипшей ко лбу мокрой прядью. От него пахло сигаретами, дождем и здоровым мужским потом.

— Спасибо, — выдохнула Наташа, чувствуя, как горят уши.

— Да не за что. Только ты их так до машины не дотащишь, пупок развяжется. Давай помогу. Он легко, словно ведра были пустыми, подхватил их и пошел рядом. Шли молча. Наташа смотрела на его широкую спину, на то, как уверенно он ставит ноги в таких же резиновых сапогах, которые ей самой уже натерли до кровавых мозолей.

— А я тебя помню, — вдруг сказал он, не оборачиваясь. — Ты на посвящении в студенты стихи читала. Про журавлей. Голос у тебя дрожал. Наташа споткнулась.

— Я не дрожала, — соврала она. — Это акустика в актовом зале педа плохая. Он хрипло рассмеялся, и этот смех в сыром осеннем воздухе прозвучал как самая прекрасная музыка.

У борта «ЗИЛа» он с размаху опрокинул ведра. Картошка с глухим стуком посыпалась в общую кучу.

— Завтра танцы в клубе будут, — сказал Андрей, вытирая руки о штаны. — В девять. Придешь? Наташа смотрела на его руки — сильные, в мелких царапинах, с въевшейся под ногти землей. И вдруг поняла, что вся ее прежняя, книжная жизнь, с конспектами, библиотечной пылью и разговорами о смысле бытия, закончилась в эту самую секунду.

— Приду, — тихо сказала она.

— Я ждать буду. У входа. Он ушел, а Наташа еще долго стояла у грузовика, прижимая к груди пустые ведра. Дождь прекратился, и сквозь рваные тучи пробилось низкое, медное сибирское солнце. Оно осветило поле, палатки и ее саму, стоящую в насквозь мокрой штормовке.

Танцы в сельском клубе — тесном, пахнущем мокрой обувью и дешевым одеколоном — стали их первым свиданием. Играла группа местной самодеятельности, надрываясь под «Лейся, песня» и «Веселых ребят».

Андрей пришел ровно в девять. Он был в тех же грязных джинсах, но вместо штормовки надел чистую клетчатую рубашку.

— Пойдем, — сказал он, беря ее за руку. Его ладонь была сухой и горячей. Он вывел ее на середину зала, где топталась еще дюжина пар. Музыка сменилась на медленную. Зазвучал голос Юрия Антонова. Андрей положил свои руки ей на талию. От него все так же пахло табаком и осенью. Наташа положила руки ему на плечи, чувствуя под тонкой тканью твердые мышцы.

— У тебя глаза синие, — сказал он ей на ухо, почти не двигаясь, просто покачиваясь в такт. — А я думал, серые. В темноте не разглядел.

— А у тебя ресницы светлые, — прошептала в ответ Наташа. — Как у теленка. Он фыркнул ей в висок и крепче прижал к себе. В тесном сельском клубе, под мигание единственной лампочки Ильича, среди запаха сырости и портвейна «Три семерки», который пили в углу местные трактористы, Наташа впервые в жизни почувствовала себя не просто студенткой, не просто девочкой, дочкой учительницы математики. Она почувствовала себя женщиной, которую держат так крепко, что никакой мировой кризис, никакой холод в общежитии и никакие государственные планы больше не имеют значения. Они танцевали все медленные танцы. А потом он увел ее на улицу, за клуб, где пахло жженым сеном и навозом. Он прижал ее спиной к шершавой бревенчатой стене, и его губы — обветренные и чуть соленые — нашли ее губы. Поцелуй был не нежным, а жадным, отчаянным, словно они оба знали: этот сентябрь, эта картошка и эта внезапная любовь — самое настоящее, что случится с ними за все пять лет учебы.

— Замерзнешь, — хрипло сказал он, на секунду оторвавшись. — Пошли в палатку, я тебе свою фуфайку дам.

— Я не замерзла, — прошептала Наташа, не открывая глаз.

В ту ночь она не спала. Лежала в своем спальном мешке, слушая, как за брезентовой стеной шумит холодный сибирский ветер, как посапывают девчонки, и чувствовала сквозь тонкую ткань прикосновение тяжелой, теплой Андрюшиной фуфайки, которой он укрыл ее поверх спальника. Сентябрь восемьдесят второго года пах для нее теперь только одним — счастьем.

С этого дня они не расставались. В институте их видели только вместе: его широкую ладонь на спинке ее стула в аудитории на Партизанской, ее конспекты в его брезентовой сумке через плечо. Они целовались на пустой последней парте в огромной поточной аудитории, пока доцент по истории КПСС рассуждал о роли партии в освоении целины. Они гуляли по набережной Иртыша, когда зарядили настоящие октябрьские дожди, деля один на двоих мокрый зонт. Андрей провожал ее до женского общежития на улице Рабиновича, стоял под козырьком подъезда до глубокой ночи, пока вахтерша баба Зина не начинала греметь ключами, и только тогда уходил к себе в общагу на проспекте Маркса, на последний трамвай. Наташа приносила ему в общагу бутерброды с докторской колбасой, завернутые в «Омскую правду», а он таскал ей из библиотеки исторические монографии, которые ей были нужны для курсовых.

За окном общаги менялась страна, но в их маленьком мире время словно застыло в том самом промозглом сентябре. В восемьдесят третьем, когда хоронили Андропова, они целовались в пустом гардеробе института, дрожа не от страха перед режимом, а от невозможности оторваться друг от друга. В восемьдесят четвертом, когда по телевизору начали говорить о «гласности», Наташа впервые осталась у него на всю ночь — они просто лежали на узкой койке в его комнате на шестерых, обнявшись, и молчали, слушая, как за стеной храпят его соседи. Это было опаснее, чем читать Солженицына, — если бы узнала комендантша, Наташу отчислили бы в два счета. Но страх вылетал из головы, стоило Андрею запустить руку в ее волосы. К весне восемьдесят пятого, когда вся страна ждала перемен с приходом Горбачева, Наташа уже знала каждую родинку на груди Андрея, а он знал, что она до смерти боится мышей. В восемьдесят шестом, после аварии в Чернобыле, когда по коридорам института поползли страшные слухи, а в омских магазинах начали исчезать гречка и сливочное масло, их любовь стала единственным якорем. Они сидели на широком подоконнике в главном корпусе, смотрели на серый город и строили планы.