Контрабанда

***

В Спецшахтопроекте Клинова ждали: проекты на алмазных месторождениях и по шахтным стволам для тоннелей БАМа приостановили до его возвращения из отпуска, и это обстоятельство приятно тешило самолюбие шалопая.

В огромном доме Фатимы в Удельной, что по Казанской дороге, отгуляли свадьбу, а через две недели Клинов приехал в Нижний Новгород.

Был погожий субботний день. Федор упругой походкой вышагивал по древнему волжскому городу, беспричинно радуясь солнцу, Волге, встречным прохожим.

Вечером собрались у Мишки, вспоминали Карелию, говорили, что на следующий год надо вместе сплавиться по другим рекам, Тоня грустила, изредка посматривая на Клинова.

Клинов чувствовал, что все прелести походной жизни: взаимная выручка, солидарность, объединяющая цель остались в прошлом, там, на просторах Топозера и на сплаве по Паньгоме. В воздухе нижегородцев витали другие, исключительно личные, заботы, предстоящие занятия в Театральном институте, а у Антошки работа на военном заводе...

«Зря приехал, мог бы не устраивать эти грустные и даже тягостные посиделки, на которых царит общее чувство неловкости и трудно сдерживаемое желание уйти, чтобы не участвовать в натянутом веселье», – с глухим раздражением думал Клинов, прощаясь с Мишкой.

– Ну, ты уж не забывай нас, что ли, – смотря в сторону, вымучил из себя Мишка. «Он испытывает тоже чувство, что и я», – подумал Клинов.

– Вас трудно забыть, – вторил ему шалопай и заметил, что Антошка собирается. «Наверное, торопится с кем-нибудь на свидание», – решил Федор, теперь вконец расстроенный и опустошенный.

– Я провожу тебя, – Антошка остро чувствовала, что Клинов просто не в себе, – ребята, – она помахала всем рукой, – до скорой встречи, пока!

Когда до отправления московского поезда оставалось несколько минут, Тоня порывисто взяла безучастного капитана за руку: «Феденька, мой хороший, для меня все, что произошло там, в Карелии, надолго останется самым светлым воспоминанием, честно скажу, даже захотела родить сына от тебя, чтобы стал таким же, как ты, кажется, не получилось! Антошка заглянула ему в глаза, – ни о чем не жалею, хочу, чтобы и у тебя не осталось никакой горечи, а будет настроение – напиши, буду рада!»

Некоторое время они писали друг другу, но это была некая форма прощальной вежливости перед окончательным расставанием, через некоторое время переписка сошла на нет, не оставив ни горечи, ни сожаления!

Выбор будущего

«Хорошо, пусть два, нет, не два, а три варианта, да не варианта, дурацкое какое-то слово, а пути. В сущности, от того, какое решение или что будет выбрано, в таком направлении жизнь потечет, и потом вернуться, сменить не получится, потому что возвращаться и все сначала – нет, ни за что!

Ну хорошо, вот первое, то, что сейчас в руках. Спокойное налаженное дело. У меня опыт и авторитет. Томка Кирсанова, Киса, рядом, платят нормально, все понятно и хорошо».

Упоминание Кирсановой растеклось приятным теплом. Сладкое чувство умиротворило, и подумалось: а стоит ли вообще что-то выбирать и менять то, что есть?

«Ладно, поехали дальше, без чувственных отклонений и лирических отступлений. Смотреть, обдумывать, выбирать и решать, отбросив завязки и увлечения.

Я заместитель начальника отдела. Допустим, Чачнев так и будет начальником, ему всего лишь пятьдесят, мужик он крепкий, прошел войну и лагеря, интеллигент и глубоко порядочный человек, во всяком случае, в отношении меня».

Не успели Чачнева, а это июль 1941 года, окончившего Уральский политехнический институт, с группой сбросить десантом в Белоруссии, которая уже вся была под немцем, как тут же он оказался в плену, затем – лагерь для военнопленных и три года на заводе в Германии.

Освоил немецкий язык и немецкую технику. В 1944 году пришли русские войска, попал Саша Чачнев в штрафной батальон, а вскоре после Победы отправился, как миллионы побывавших в плену, на десять лет в заключение. Работал на медном заводе в Норильске.

«Каждому бы такого начальника, как Чачнев: терпелив, спокоен. Я ж нет – горяч и давай быстрее, быстрее, а он ничего, нормально. У него и инженерному делу по-настоящему научился, и проектному тоже, а еще, пожалуй, и это, надо признать, будет поважней, – понял, как с людьми надо!

Еще год, два, ну может, три – и я или с ним поменяюсь местами, или уйду главным инженером проекта, а там, глядишь, и в Трест. Пока же я, как витязь на распутье перед тем камнем, от которого три дороги идут.

На камне написано: «Как пряму ехати – живу не бывати – нет пути ни прохожему, ни проезжему, ни пролетному; направу ехати – женату быти; налеву ехати – богату быти».

Из всех витязей, что в раздумье размышляют перед камнем, мне импонирует Алеша Попович.

Очевидно, чем-то придется поступиться, с чем-то расстаться и даже потерять: направо мне ехать ни к чему – и так, елы-палы, прости меня, Господи, женат. Помирать – ну, это никак не мое. Прямо тоже не мой путь. Вот, пожалуй, налево, тем более я левша, и стать богатым – вот туда надо пробовать!

Не предложи мне уйти главным механиком главка крупнейшего ведомства, где и масштабы – вся страна, и престиж, и вознаграждение несоизмеримы с горизонтами проектного института, я бы и не почувствовал собственной силы, но цена вопроса в том, что или теперь я должен принять правильное решение, или никогда.

Вся сложность и заключается как раз в том, что из трех реальных направлений – остаться в проектном институте, уйти в главк ведомства, уехать на Север и строить шахты для добычи алмазов – надо выбрать одно, причем третье направление меняет все: и место, и климат, и заработки».

Дело в том, что отдел бурения второй год разрабатывал проект вскрытия месторождения алмазов в Якутии подземным способом.

К тому времени, когда началась эта работа, алмазы уже добывали открытым способом. Чем глубже уходил карьер, тем ближе к нулю приближалась рентабельность открытого способа; кроме того, все более опасной становилась работа на нижних горизонтах.

Тогда решили строить подземные рудники, при этом в стороне от алмазной трубки предусматривалось заложить шахтные стволы и оттуда подсечь рудную залежь.

Тут-то отдел и включился в эту работу. Несколько раз пришлось побывать в якутском городе Мирном, возникли дружеские и деловые связи.

***

Как-то в начале лета с комиссией, которой предстояло подготовить доклад в правительство по месторождению алмазов в Айхале, с геологом Антоном Пеховским Клинов вылетел в Якутию.

В Мирном стояла небывалая жара. Полярный день в разгаре, буйно цветут деревья, нещадно жрут комары. На летное поле вырулил Ил-14, комиссия, Клинов и геолог погрузились в самолет и уже через час оказались за полярным кругом.

В Айхале прохладнее, но и здесь, несмотря на северные широты, буйствует зелень.

«Да, – с сомнением размышлял шалопай, – и здесь придется бывать и, может быть, даже жить. Мирный – это совсем другое дело. Мирный – нормальный город, небольшой, но есть все, что должно быть в городе. Айхал – это же просто временное поселение.

Интересно, – увещевал он себя, – поселение разрастется, станет как Мирный, будет много людей. Наверное, так и будет, – возражал упрямый внутренний голос, – но ведь морозы в пятьдесят пять градусов, когда плевок не долетает до земли, это-то будет всегда, понял, умник!»

– Федор, – как бы угадав его сомнения, обратился Антон, – как тебе эти места, не хотел бы здесь остаться? Ты только посмотри: все цветет, есть река Ботуоби, будешь рыбу ловить и на охоту ходить.

– Я как раз про это размышляю. Ну а ты, как тебе здесь?

– Знаешь, – неожиданно серьезно и как-то проникновенно сказал геолог, – если бы мне было как тебе или хотя бы лет на десять я был моложе, остался бы, не раздумывая! А тебе сам бог велел. Смотри: начальником отдела тебе никак – Чачнев на своем месте, про то, что у тебя дома нелады из-за твоего романа с Кисой, знает весь институт. Здесь у тебя сразу все решается: разводишься, уезжаешь с Томкой, квартиру тебе дадут сразу, деньги: в столице таких денег никогда не будет!

Погожим днем ранней осени, когда солнце еще греет по-летнему, мимо кульмана, на котором Клинов чертил геологический разрез шахтного ствола, прошествовала, явно демонстрируя гибкую талию и великолепные бедра, только что принятая в отдел девица с выразительными глазами.

Несмотря на юный возраст, Кирсанова как раз была той, с которой можно было бы поехать хоть к черту на кулички и которая быстро освоила тонкости проектного дела.

Такие не свойственные женской природе инженерные способности и даже талант повесу вначале удивили, а потом, все более и более набирая силу, закрутился служебный роман.

Легкомысленная связь с Анькой, девицей в красном платье из строительного отдела, ставшая предметом пересудов, начала тяготить, и отношения угасали.

А новый роман летел к развязке или к новой связке.

Ту самую текущую жену, с которой шалопай приехал из Донбасса, в тот же год, беременную, он, как всегда в подпитии, хотел отправить с Курского вокзала восвояси. Тогда Боб Перельцвейг, душа-человек, сумел его успокоить и вернул в Северный пригород рыдающую женщину.

Но можно ли сохранить в целости безнадежно треснувшие семейные отношения? Нет, этого сделать нельзя, и пусть умники, праведники и миролюбцы не поминают Бога всуе и не бредят лукавым трепом о благородстве и вечной любви.

Клинов смотрел на Антона и диву давался тому, что его личная и даже интимная жизнь на виду у всех! Вот уж чего он никак не ожидал! Теперь уж точно надо менять работу хотя бы из-за того, что совершенно не хочется быть предметом сплетен и обсуждений.

Все же Айхал несколько остудил пыл. Вернувшись через день в Мирный, Пеховский и Клинов разместились в доме невдалеке от Мирного. Шикарный дом с номерами, залом приемов, столовой и кухней построили к приезду председателя правительства Алексея Николаевича Косыгина. На двоих дали комнату с двумя солдатскими койками, окно закрыто наглухо, а комары летят и летят, спать хочется, а невозможно.

Лондонское кепи

– Все, Антон, мое терпение иссякло, пойду на кухню, попрошу чаю, что ли.

– Сходи, – пробурчал геолог, – а я поставлю себе вентилятор так, чтобы дул на меня и отгонял комаров.

Было семь минут четвертого.

В мареве, низко над лесом, висело размытое солнце. Тишина и безмолвие, ни души. Клинов вернулся в зал приемов, а там уже официантка включает самовар. За большим столом, посередине, спиной к двери сидел человек.

– Доброй ночи.

Спина вздрогнула. Человек медленно обернулся и оказался Сергеем Михалковым.

– Да уж, какая она добрая, – глуховатым голосом отвечал поэт, – совершенно невозможно заснуть.

– Вы, я смотрю, тоже страдаете от комаров, – продолжал удивленный Клинов, все еще не веря, что судьба свела с создателем гимна Советского Союза. – Ничего не поделаешь, Сергей Владимирович, поэтому давайте будем чай пить!

Тем временем девушка принесла чашки с блюдцами, поставила печенье и, что удивило здесь, в северном крае, так это мед, да так много. Пришел заспанный Пеховский.

– Нет никаких сил от комарья.

– Садись, Антон, ты посмотри, кто с нами не спит.

Только теперь геолог узнал знаменитость, смутился и поздоровался.

Михалков оказался человеком немногословным, но любознательным, узнав, что перед ним горные инженеры, с большим интересом расспрашивал о том, как добывают алмазы. В свою очередь горняки узнали о том, что Сергей Владимирович здесь по случаю Дней литературы и искусства Якутской АССР.

На вешалке у двери висела кепка, и, судя по тому, что в зале, кроме них, никого не было, она принадлежала поэту.

– Сергей Владимирович, – шалопай осмелел, – скажите, пожалуйста, ведь это ваша кепка на вешалке?

Михалков оглянулся, внимательно посмотрел на Клинова и неожиданно улыбнулся.

– А что, вам она понравилась?

– Вы знаете, она сшита так, как мне нравится, и хотелось бы узнать, где такие шьют.

– Вот оно что, – Михалков оживился, было видно, что и он с пристрастием относится к, казалось бы, такой пустячной вещи. – Эту кепку мне сшили в Лондоне, – он немного заикался на первых согласных, – если хотите, дам адресок!

Шалопай промолчал, так как адресок ему был ни к чему, посетить Лондон или Марс было примерно одно и то же.

За чаем с разговорами время бежало незаметно, стали появляться заспанные комиссионеры и литераторы, в зале приемов стало шумно и скучно.

Пролетая над Братской ГЭС, Клинов рисовал картины северной жизни, от денег, которые ему будут полагаться, захватывало дух, но, спускаясь с высот амбициозных замыслов к быту, картины утрачивали блеск и даже темнели.

«С кем ты в это прекрасное будущее поедешь, – спрашивал Клинова его верный страж и попечитель, – со своей или с чужой? Если с Кисой, то, как ты себе представляешь твоих девчонок – они что, останутся в столице с Ганной или ты их возьмешь с собой? Но это так просто не получится, да и кто знает, согласится ли Киса...»

Положа руку на сердце, Федору более всего импонировал главк, но он представлялся на такой недосягаемой высоте, что он решил не обольщаться: пригласят – отлично, не позовут – значит, не судьба.

…Клинов дорабатывал последнюю неделю в Спецшахтопроекте, когда неожиданно в отделе бурения появился Знаков. Он поздоровался с Чачневым и обратился к Федору.

– Федор Георгиевич, разрешите вас приветствовать и поздравить с назначением, – заявил толстяк театральным голосом.

– Каким назначением? – хотел было слукавить без пяти минут главный механик главка.

– Не скромничайте, об этом многие говорят, между прочим, я поспособствовал вам в этом.

– Это каким же образом, Валентин Афанасьевич?

– Ну как же. Меня спросили, знаю ли я вас, какое мое мнение о ваших деловых качествах. В двух словах я сказал, что да, знаю, как хорошо зарекомендовавшего себя и в Донбассе, и в ЗагНИИ, что на должность начальника отдела – очень подходящая кандидатура.

– Спасибо, Валентин Афанасьевич, за лестный отзыв, – Клинов отвел глаза в сторону, его покоробило откровенное лицемерие, настроение испортилось. Но надо привыкать, и шалопай сдержался, чтобы не ляпнуть вруну какую-нибудь гадость.

Глава 4. Испытание властью

Главк

Посвящение в чиновники

Опыт, навык и выдержка, приобретенные Кондратовым в уральских горнозаводских местах, стали основой его оптимистичной натуры на всех этапах карьеры. В нем гармонично уживались свободолюбивый коммунист и чуткий человек, государственник и предприимчивый труженик, заядлый охотник и рыбак, душа компании и дамский угодник.

К моменту реорганизации крупнейшей отрасли, управлять которой становилось все труднее, коренастый Лев Александрович четвертый год тяготился, казалось бы, престижной должностью второго секретаря областной партийной организации.

По табели о рангах статус областного секретаря соответствовал уровню заместителя заведующего отделом Центрального комитета партии. В гражданской иерархии это было равнозначно члену коллегии или начальнику главка министерства.

Сорокапятилетний коммунист по горло был сыт партийными интригами, и, когда зашел разговор о работе в промышленном ведомстве, тем более в столице, сразу согласился возглавить новый главк.

Его – а в молодости он работал главным механиком калийного рудника – привлекало начать с нуля: предстояло набрать специалистов, найти помещение, провести переговоры с предприятиями, которые войдут в подчинение и которые он хорошо знал.

В Малом Кисельном переулке, рядом с Лубянкой, на четвертом этаже здания – бывшего публичного дома для нижних чинов и студентов – новому главку выделили несколько комнат, был принят бухгалтер, сделана печать, открыт счет, подключены телефоны, в том числе знаменитая вертушка.

***

– Александр Зиновьевич, здравствуй, уважаемый! Это я, Кондратов, начальник только что созданного всесоюзного промышленного объединения «Союзкалий», – представился он.

Поговорив о том, что оба рады снова сотрудничать, но уж теперь не через партийные указания, а как организации, заинтересованные друг в друге, Кондратов поинтересовался:

– Саша, не мог бы ты порекомендовать мне человека на должность начальника отдела главного механика и энергетика с очень приличной зарплатой? В телефонной трубке тишина длилась несколько дольше обычного.

– Так сразу, Лева, сказать не могу. Надо подумать, – откликнулся главный инженер треста «Шахтспецстрой». Но тут же вспомнил Клинова, который недавно докладывал проект проходки шахтных стволов на алмазных месторождениях Якутии. – Давай так, Лев Александрович, задачу я понял, считай, что подходящий кадр у тебя скоро будет.

Тут же, не откладывая, Литвин позвонил в «Спецшахтопроект», нашел там Клинова и посвятил в только что состоявшийся разговор.

«Ну, вот и нет никакого выбора, – радовался Клинов, – все-таки классный мужик Литвин: взял и рекомендовал. Алмазные рудники Мирного – это, конечно, хорошо, но ведь я столичная штучка!»

Его распирало от неожиданного предложения и резкого, но, несомненно, прекрасного поворота в жизни. Еще не зная, что да как сложится, Клинов чувствовал одно: лучшего он и не мог желать.

Не все оказалось легко и просто: полтора месяца прошли в неопределенности, потом попросили объяснить, почему мать родилась в Китае, а ее отец сидел по 58-й статье.

Клинов понял – проверяют по всем направлениям. Мать кратко и емко написала про своего отца, про агентурную деятельность, и для молодого коммуниста открылась еще одна страница в жизни деда. Тогда он засомневался: не получится ли так, что ему откажут.

Не мог тогда шалопай знать, что как раз агентурная деятельность деда в рамках контрразведывательной операции «Маки-Мираж» в предвоенные годы сыграла решающую роль при согласовании его кандидатуры на работу в Минхимпроме.

Давным-давно, на Чистых прудах, дед рассказывал внуку о себе, но, видимо, не желая травмировать детскую душу, про тюремный срок умолчал.

Томительное ожидание затянулось. Клинов разочарованно вернулся к мысли о Мирном и алмазных рудниках. И уже когда надежда практически растаяла, раздался звонок. Его попросили приехать в кадры ведомства.

«Свершилось, победа, ура!» – Клинов ликовал, только что не кричал перед входом в Министерство химической промышленности на улице Кирова, 20, в центре столицы!

***

В безликом здании в Малом Кисельном переулке, особенно с утра, пахнет суточными щами, Клинову же и вонь – нипочем: так радовало престижное назначение.

Кондратов познакомил новичка с Глазуновым, попросил ввести в курс дел и обязанностей. Седой, в преклонных годах, Глазунов – главный механик расформированного главка – уходил на пенсию.

Высокий, сухощавый, в пенсне, с лицом и манерами академического ученого – готовый профессор из университета, отметил Клинов, – совсем не вписывается в должность важного чиновника.

– У вас, коллега, – тихим голосом начал Александр Филиппович, – архиважная предполагается работа: создание, вернее, продолжение создания новой машины для добычи калийной руды. У главного механика, – старик улыбнулся, – широкий диапазон деятельности и обязанностей, но чтобы жизнь была интересной, – и он повернулся к худенькой женщине, – сразу доверьте капитальные ремонты на калийных предприятиях Нелли Васильевне – она великолепно знает свое дело.

Хрупкая дама, не менее сорока, слегка привстала, как бы представляясь.

– По нормам расхода энергоресурсов на производство калийных удобрений, – включился в разговор со вкусом одетый мужчина средних лет, – по тяжелой проблеме «Калия» – ограничение электроэнергии на Урале, – в ваш новый главк энергетиком пока никого не взяли.

– Могли бы главным энергетиком пригласить Капелюшкина Германа Исааковича, он и живет недалеко отсюда, – развязно вставила рыжая девица.

– Вечно ты вмешиваешься туда, куда тебя не просят, – не глядя на бестактную особу, спокойно заметил Капелюшкин.

– Что это за нормы расхода? – заинтересовался новичок.

– Это нормы расхода электроэнергии на производство калийных удобрений, – доброжелательно пояснил Герман Исаакович, достал сигареты, и они вышли покурить.

Из разговора Клинов узнал, что у собеседника нет никакого желания идти работать в «Союзкалий» и что он получил приглашение с повышением в угольное ведомство.

– А что это сотрудница вас подначивает, между прочим, девка при всех делах, а?

Герман заглянул в комнату, глянул по сторонам:

– Не обращайте внимания, у нас с ней особые отношения.

– Вот как, – Клинов понимающе усмехнулся.

– Ну, это вы зря подумали – между нами никаких тех самых отношений, если вы об этом.

Утром следующего дня не успел Клинов войти, как Нелли Васильевна сообщила, что его срочно вызывает Миронов.

– Кто это, Нелли Васильевна?

– Миронов Александр Николаевич – заместитель Кондратова, очень строгий и требовательный, курирует наш отдел. Вы идите, пожалуйста, быстрее, он вас спрашивал без пятнадцати девять.

– Так ведь рабочий день начинается в девять.

– Ладно, ладно, идите, пожалуйста, я потом расскажу.

В большой комнате на втором этаже, у окна за большим письменным столом сидел широкоплечий человек лет пятидесяти в очках с толстыми стеклами.

По мимолетному взгляду, повороту головы, какой-то неуловимой манере держаться сразу же возникло ощущение важности этого незнакомого, явно ответственного руководителя.

Миронов мельком глянул близорукими глазами:

– Впредь попрошу приходить сразу, как только я вызываю, садитесь, – и показал на стул.

– Я вовремя пришел, было девять часов.

– Я прихожу в восемь.

Это было сказано столь резким тоном, что Клинов понял: лучше промолчать.

– С Урала пишут, вот письмо: нет запасных частей к горным комбайнам, остановлена добыча, вам надо немедленно подготовить письмо в тяжелое машиностроение и проследить за результатом.

– Хорошо, я постараюсь, – Клинов забрал бумагу и пошел к двери.

– Стараться будете в постели! Здесь надо выполнять поручение!

– Ну как вы? – с участием спросила Нелли Васильевна. Было видно, что она переживала за новенького начальника.

– Да ничего, все нормально, – бодрился Клинов. – А что, Миронов всегда такой грозный?

– Он с новенькими всегда так.

– А с вами?

– Я его давно знаю, он очень доброжелательный и справедливый, мне кажется, у вас с ним все наладится.

«Хорошо бы», – Клинов еще и еще раз прокручивал разговор с непосредственным начальником. Он впервые встретился с таким обращением: вроде и не ругал, но как-то не по себе.

***

При всей суровости и строгости Миронов был человеком, дружбу с которым Клинов ценил очень высоко. Однако первое время никак не мог привыкнуть к непререкаемому тону и откровенно побаивался.

Однажды в очередной раз ему было сделано обидное, не по делу, замечание. Клинов не сдержался, вспылил, наговорил лишнего, хлопнул дверью и, весь взъерошенный, пришел в отдел.

– Что случилось? – видя, что что-то произошло в кабинете у Миронова, взволнованно поинтересовалась Нелли Васильевна. – На вас лица нет.

– С ним невозможно работать, – Клинов машинально перебирал бумаги на столе, будто что-то искал.

– Федор Георгиевич, у вас с Александром Николаевичем одинаковые характеры, вот увидите, вы с ним подружитесь.

– Не очень мне в это верится, Нелли Васильевна, уж больно он орет на меня. Нет, чтобы как-то объяснить, чего он хочет, так нет. Я ему говорю: «Хорошо, я постараюсь», а он мне, знаете что на это: «Стараться будете в постели, здесь надо выполнять, и выполнять немедленно!»

– Так и сказал? – хохотала женщина, да так заразительно, что Клинов успокоился.

– Нелли Васильевна, заварите, пожалуйста, чайку.

– Хорошо, сделаю. Вы не принимайте близко к сердцу, вот увидите, Миронов – человек не вредный, даже наоборот.

– Ладно, может, вы и правы, поживем – увидим!

На следующий день Миронов позвонил по внутренней связи.

– Зайдите ко мне сегодня в семнадцать тридцать.

– Понял, Александр Николаевич, зайду.

Нелли Васильевна сложила бумаги и оделась, собираясь уходить.

– Не знаю, зачем он вас вызывает в конце рабочего дня, но вы уж постарайтесь сохранить выдержку, удачи вам!

Ровно в семнадцать тридцать Клинов постучался к Миронову.

– Открыто, заходите, – раздался за дверью начальственный голос.

«Начинается», – подумал Клинов, входя в обширный кабинет.

Вместо привычных стопок бумаг на столе стояла бутылка водки, две маленькие стопки, на тарелках была закуска.

Считая, что попал к Миронову не вовремя, что тот кого-то ждет, Клинов остановился в дверях.

– Прошу прощения, Александр Николаевич, я ошибся.