Орден либералов. Как общество Мон Пелерин испортило жизнь всему миру

В Германии позиция расистских правых кристаллизовалась в маловероятной фигуре члена СДПГ с партбилетом и члена совета директоров Центрального банка в 2010 году. Книга Тило Заррацина «Германия самоликвидируется» была продана тиражом более 1,5 миллиона экземпляров и опирается на тот же массив исследований, что и Мюррей, Ротбард и Хоппе, чтобы обосновать тезис о расовых различиях в когнитивных способностях. Синтез Заррацином свободной торговли, независимой денежно-кредитной политики и биологического расизма является интеллектуальным ядром повстанческой партии «Альтернатива для Германии» (AfD) и Австрийской партии свободы. Риторика Хоппе о насильственном подавлении различий и программа расистского сецессионизма были восприняты альтернативными правыми.

Внимание к новому фьюжнизму и бастардам Хайека помогает прояснить некоторую путаницу в осмыслении политики последних нескольких лет. Со времени политических сюрпризов – голосования за Брексит и победы Трампа в 2016 году – существует упорная история, объясняющая так называемый правый популизм как низовое отвержение неолиберализма, часто описываемого как рыночный фундаментализм, или вера в то, что у всего на планете есть цена, границы устарели, мировая экономика должна заменить национальные государства, а человеческая жизнь сводится к циклу «зарабатывай, трать, занимай, умирай». Эти «Новые» правые, напротив, утверждают, что верят в народ, национальный суверенитет и важность культуры. Поскольку мейнстримные партии теряют поддержку, элиты, продвигавшие неолиберализм из корыстных интересов, кажется, пожинают плоды неравенства и демократического бесправия, которые они посеяли.

Но, как помогает прояснить эта книга, эта история не отражает всей правды. Присмотревшись внимательнее, мы можем увидеть, что важные фракции формирующихся правых на самом деле были мутировавшими штаммами неолиберализма. Партии, называемые правопопулистскими, от США до Британии и Австрии, редко были ангелами-мстителями, посланными поразить экономическую глобализацию. Они предлагают мало планов по обузданию финансов, восстановлению золотого века гарантированной занятости или прекращению мировой торговли. По большому счету, призывы так называемых популистов к приватизации, дерегулированию и резкому сокращению налогов взяты прямиком из пособия, которое использовали мировые лидеры последние тридцать лет.

Еще более фундаментально то, что понимание неолиберализма как апокалиптической гипермаркетизации всего сущего одновременно и расплывчато, и вводит в заблуждение. Как теперь показывают многие исторические исследования, неолибералы, собиравшиеся вокруг основанного Хайеком Общества «Мон-Пелерин» (который использовал термин «неолиберализм» для самоописания вплоть до 1950-х годов), вовсе не вынашивали видение капитализма без государств. Напротив, почти столетие они размышляли о том, как необходимо переосмыслить государство, чтобы ограничить демократию, не устраняя ее полностью, и как национальные и наднациональные институты можно использовать для защиты конкуренции и обмена. Когда мы видим в неолиберализме проект перенастройки государства для спасения капитализма, его предполагаемая оппозиция популизму справа начинает исчезать.

И неолибералы, и Новые правые презирают эгалитаризм, глобальное экономическое равенство и солидарность за пределами нации. Оба видят капитализм как неизбежность и судят граждан по меркам производительности и эффективности. Возможно, самое поразительное, что оба черпают вдохновение из одного и того же пантеона героев. Показательный пример – сам Хайек, который является иконой по обе стороны разрыва между неолибералами и популистами. Выступая вместе с Марин Ле Пен на партийном съезде французского Национального фронта в 2018 году, самопровозглашенный популист Стив Бэннон осудил «истеблишмент» и «глобалистов», однако построил свою речь вокруг метафоры самого Хайека о дороге к рабству и призвал авторитет имени учителя. «Центральное правительство, центральные банки, коррумпированные капиталистические технологические компании контролируют вас и тремя способами привели вас на Дорогу к рабству, – сказал он. – Центральные банки заняты обесцениванием вашей валюты, центральное правительство занято обесцениванием вашего гражданства, а коррумпированные капиталистические технологические державы заняты обесцениванием вашей личности. Хайек сказал нам: Дорога к рабству придет через эти три вещи».

Менее важной, чем едва уловимая связь с реальными трудами Хайека, была рефлекторная апелляция Бэннона к австрийскому мыслителю как к источнику авторитета. За неделю до этого в Цюрихе Бэннон также призывал Хайека. Там его принимал издатель газеты, политик правой Швейцарской народной партии и член Общества Фридриха Хайека Рогер Кёппель, который вручил Бэннону первый номер их газеты WirtschaftsWoche, шепнув при этом, что он «из 1933 года» – времени, когда эта самая газета поддерживала захват власти нацистами. «Пусть называют вас расистами, – сказал Бэннон в своей агитационной речи, – пусть называют вас ксенофобами. Пусть называют вас нативистами. Носите это как знак почета». Цель популистов, сказал он, состоит не в максимизации акционерной стоимости, а в «максимизации ценности гражданства». Это звучало меньше как отвержение неолиберализма и больше как углубление экономической логики в самое сердце коллективной идентичности.

Будучи в Европе, Бэннон также встретился с Алис Вайдель, бывшим консультантом Goldman Sachs и одним из двух лидеров правопопулистской партии «Альтернатива для Германии» (AfD), а также членом немецкого Общества Фридриха А. Хайека до начала 2021 года. Другой член AfD, бывший либертарианский блогер и консультант по золоту Петер Бёрингер, чья история подробно рассказана в главе 5, также является членом Общества Хайека, депутатом Бундестага от Амберга в Баварии и председателем парламентского бюджетного комитета. В сентябре 2017 года бывшее издание Бэннона, Breitbart.com, опубликовало интервью с Беатрикс фон Шторх, заместителем председателя партии AfD и еще одним членом Общества Хайека. Она объяснила, как Хайек вдохновил ее на стремление «восстановить семью». В соседней Австрии переговорщиком по недолговечной коалиции правой Австрийской партии свободы с Австрийской народной партией была директор венского Института Хайека Барбара Кольм.

Три опоры палеоконов

Наоми Кляйн запомнилась описанием неолиберализма как «доктрины шока»: нагрянуть во времена бедствий, выпотрошить и распродать государственные службы, передать контроль от государств корпорациям. Вашингтонский консенсус, описанный экономистом Джоном Уильямсоном в 1989 году, является, пожалуй, самым известным примером неолиберального решениязма: список из десяти обязательных действий для развивающихся стран – от налоговой реформы до либерализации торговли и приватизации. С этой точки зрения неолиберализм может выглядеть как книга рецептов, панацея и универсальное средство на все случаи жизни. Но труды самих неолибералов предлагают иную картину – и именно туда мы должны обратиться, чтобы понять эти кажущиеся противоречивыми политические проявления. Когда мы это делаем, мы обнаруживаем, что неолиберальная мысль наполнена не решениями, а проблемами. Могут ли судьи, диктаторы, банкиры или бизнесмены быть надежными стражами экономического порядка? Можно ли создать институты, или они должны вырасти? Как можно добиться принятия рынков людьми перед лицом их частой жестокости? Радницкий хорошо уловил эту загадку в эпиграфе к своей статье для встречи MPS в Мюнхене. Это была цитата из Энтони де Жасая: «Последняя дилемма демократии заключается в том, что государство должно, но не может, свернуть само себя».

Неолибералы расходились во мнениях о том, какие институты защитят капитализм от демократии. Одни защищали возврат к золотому стандарту, в то время как другие утверждали, что валюты должны иметь свободно плавающий курс. Одни боролись за жесткую антимонопольную политику, другие принимали некоторые формы монополий. Одни считали, что идеи должны циркулировать свободно, другие выступали за сильную защиту интеллектуальной собственности. Одни считали религию необходимым условием для либерального общества, другие видели в ней нечто необязательное. Большинство рассматривало традиционную семью как основную экономическую и социальную единицу, но другие были не согласны. Одни видели неолиберализм в разработке правильной конституции, другие считали конституцию в демократии – используя запоминающуюся гендерную метафору де Жасая – «поясом верности, ключ от которого всегда находится в пределах досягаемости носителя».

Однако по сравнению с другими политическими и интеллектуальными движениями наиболее примечательным было отсутствие серьезных сектантских расколов внутри неолиберального движения. С 1940-х по 1980-е годы центр более или менее удерживался. Единственный крупный внутренний конфликт произошел в начале 1960-х годов с отчуждением одного из ведущих мыслителей движения и так называемого интеллектуального отца социального рыночного хозяйства, немецкого экономиста Вильгельма Рёпке. То, что раскол Рёпке с другими неолибералами произошел на фоне его крикливой защиты апартеида в Южной Африке и принятия теорий биологического расизма, которые постулировали общую западную культуру и общую наследственность как предварительное условие функционирующего капиталистического общества, предвещало более поздние конфликты. Хотя открытое принятие белизны было маргинальной позицией в 1960-х годах, эта книга показывает, что она вернется, чтобы разделить неолибералов в последующие десятилетия.

К началу 1980-х годов Хайек начал говорить о традиции как о необходимом ингредиенте «хорошего общества». Вопрос о границах групп, определяемых традицией, приобрел высокие ставки. Выступая в Фонде «Наследие» в 1982 году, он говорил о «нашем моральном наследии» как об основе здоровых рыночных обществ. В 1984 году он писал, что «мы должны вернуться к миру, в котором не только разум, но разум и мораль как равные партнеры должны управлять нашей жизнью, где истина морали – это просто одна моральная традиция, традиция христианского Запада, которая создала мораль в современной цивилизации». Следствие было ясным. Некоторые общества развили культурные черты личной ответственности, изобретательности, рационального действия и низкого временного предпочтения в течение долгих периодов; другие – нет. Поскольку эти черты также нелегко импортировать или пересадить, эти менее культурно развитые общества – другими словами, развивающийся мир – должны будут пережить долгий период диффузии, прежде чем догнать Запад – конечная точка, наступления которой он не гарантировал.

Кризисы, последовавшие за 2008 годом, создали условия для новых мутаций неолиберальной мысли, а также для новых расколов. Прибытие более миллиона беженцев в Европу в течение 2015 года создало возможность для новой успешной политической гибридизации, сочетающей ксенофобию с ценностями свободного рынка. Новая формула, найденная в расе, культуре и нации, представляет собой самый последний штамм прорыночной философии, основанной не на идее, что мы все одинаковы, а на том, что мы фундаментально, и, возможно, навсегда, различны. Статья о подъеме ультраправых в Германии называлась «Между капиталом и народом». Но, возможно, имеет больше смысла объединить их, как это делают сами их сторонники. Мы могли бы назвать это языком народного капитала. Новые фьюжнисты присваивают странам средние показатели интеллекта, что коллективизирует и делает врожденным понятие «человеческого капитала». Они добавляют обертоны ценностей и традиций, которые невозможно уловить статистически, переходя в язык национальных сущностей и национального характера.