Нортон

Глава 1. Лизи

Солнце стояло в самом зените и, казалось, прибивало тени к земле. Воздух плавился, стекая струйками пота по спине, и даже голуби попрятались под карнизы, лениво воркуя в спасительной прохладе.

Томми шёл босиком по раскалённым плитам тротуара, перескакивая с пятки на носок, когда становилось совсем горячо. Рыжие вихры на его голове поблёкли от жары и торчали ещё более нелепо, а веснушки, кажется, заполонили всё лицо, сливаясь в сплошной золотистый загар. Пиджак, великий на три размера, он перекинул через плечо — тот висел, как усталое знамя после проигранной битвы. Рубашка, мокрая от пота, липла к лопаткам.

Вокруг было тихо и сонно. Город замер в послеобеденном мареве. Томми насвистывал какую-то простенькую мелодию, которую подобрал на днях возле музыкального магазина. Звук его босых шлепков по камню отскакивал от стен домов, но никто не выглядывал из окон, чтобы поругать его за шум.

И вдруг тишина взорвалась.

Из распахнутого настежь окна второго этажа старого кирпичного дома вылетел пронзительный женский голос, злой и усталый, как скрип несмазанной двери.

— Я кому сказала?! Сколько можно тебя учить?! Ты совсем ополоумела? Я из-за тебя на работе как проклятая, а ты?! Ты думаешь вообще своей пустой головой?!

Томми замер. Мелодия застряла в горле. Он поднял голову и увидел в окне силуэт женщины, которая трясла какой-то тряпкой, нависая над кем-то, кого не было видно. Голос был визгливым, режущим слух, полным той особой злости, которая копилась годами.

— Ни стыда, ни совести! Уйди с глаз моих, чтобы я тебя не видела! Дармоедка! Чтоб ты провалилась!

Что-то глухо стукнуло об пол внутри комнаты. Наверное, та самая тряпка. Или книга. Томми сглотнул. Его широкая улыбка, которую он носил, как лучший костюм, сползла набок, а потом и вовсе исчезла, оставив лицо пустым и бледным, несмотря на загар.

Он стоял посреди пустынной, плавящейся от зноя улицы и смотрел на это окно. Солнце нещадно палило ему в макушку, но ему вдруг стало зябко. Он услышал не просто ссору. Он услышал знакомую музыку. Ту самую, что играла в его собственной голове долгими вечерами, когда никто не видел.

В окне мелькнул детский силуэт, маленький и сжавшийся, а потом исчез в глубине комнаты. Женщина ещё некоторое время стояла, тяжело дыша, а потом с силой захлопнула створки, отсекая крик от мира.

Снова стало тихо. Только солнце жгло по-прежнему.

Томми постоял ещё секунду. Потом медленно натянул на лицо свою самую широкую, самую беззаботную улыбку. Надел её бережно, как надевают шляпу, выходя под дождь.

Он свернул за угол и оказался перед длинным рядом покосившихся деревянных заборов, краска на которых облупилась и висела серыми лохмотьями. Забор, который ему был нужен, он узнал сразу — тот самый дом с распахнутым окном.

Томми оглянулся по сторонам. Улица была пуста. Он скинул пиджак на землю, разбежался и, ухватившись за верхнюю перекладину, ловко перекинул своё тощее тело через забор. Приземлился он неловко, зацепившись штаниной за торчащий гвоздь, и шлёпнулся в высокую траву, издав приглушённый "уф!".

Трава здесь была высокой и некошеной, пахло ромашкой и нагретой за день землёй. Томми замер, прислушиваясь. Из глубины двора доносился тихий, надрывный звук. Кто-то плакал, уткнувшись лицом в колени, чтобы никто не услышал. Но Томми услышал.

Он поднялся, отряхнул штаны и, раздвигая руками высокие стебли, пошёл на звук. Девочка сидела под старой яблоней, в тени, обхватив колени руками. Её плечи вздрагивали, а светлые волосы рассыпались по спине, закрывая лицо. Это была она. Та самая девочка из окна.

Томми кашлянул.

— Эй, — сказал он тихо. — Тут место не занято? А то моё уже совсем прожарилось на солнце, я там, как яичница на сковородке, скоро шипеть начну.

Девочка вздрогнула и резко подняла голову. Глаза у неё были красные, опухшие, по щекам размазаны слёзы и пыль. Она испуганно уставилась на незваного гостя — рыжего, лохматого, в рваной рубашке, стоящего посреди её двора.

— Ты кто? — спросила она хрипло, шмыгая носом. — Ты как сюда попал?

— Томми, — он широко улыбнулся и приложил руку к груди, словно представлялся важному вельможе. — Перелётный артист, акробат, жонглёр и укротитель диких одуванчиков. А попал я сюда классическим способом: разбежался, прыгнул, зацепился, упал. Рекомендую, между прочим, осторожнее с гвоздём на том заборе. Очень коварный тип.

Девочка непонимающе моргнула. Её губы дрожали, но слёзы на секунду перестали течь.

— Чего тебе надо? Уходи.

— Уйду, — легко согласился Томми. — Обязательно уйду. Вот только ноги отдохнут минутку. А то они у меня сегодня уже столько километров отмахали, что собираются писать жалобу в местный совет.

Он плюхнулся на траву рядом с ней, совершенно не спрашивая разрешения, и вытянул свои босые, пыльные ноги. Девочка отодвинулась, но не встала.

— Ты та самая, из окна, да? — спросил Томми, глядя куда-то вверх, на яблоки. — Я проходил мимо. Слышал.

Лизи сжалась, словно её ударили. Она снова уткнулась лицом в колени.

— Не твоё дело, — донеслось глухо.

— Абсолютно, — кивнул Томми. — Моё дело — ловить мух и продавать их на рынке как дрессированных. Но мухи, зараза, не дрессируются. Ленивые. Вон, видишь? — он ткнул пальцем в траву. — Сидит, наглая, даже не шевелится.

Лизи покосилась сквозь пальцы. В траве и правда сидела большая зелёная муха и чистила лапки.

— Это просто муха, — сказала она.

— Не просто, — возразил Томми. — Это потенциальный циркач. Я хотел научить её ходить по канату. Но канат я потерял. А она без каната не хочет. Принципиальная. Я её понимаю.

Он глубоко вздохнул, потом вытащил из кармана штанов смятый, перекрученный стебель одуванчика и водрузил его себе на голову.

— Смотри. Я — генерал Одуванчик. Командую парадом полевых цветов. Рядовой Клевер, шаг вперёд! — скомандовал он, глядя на пучок травы. — А он не идёт. Дисциплина ни к чёрту. Разжалую в сорняки.

Лизи смотрела на него. Солнце пробивалось сквозь листья яблони и рисовало золотые пятна на его рыжих вихрах, на дурацком одуванчике, торчащем на макушке, на его веснушчатом, сосредоточенно-серьёзном лице. Он был совершенно, абсолютно нелепый. Как клоун, который забыл смыть грим.

И вдруг краешек её губ дрогнул.

— Ты дурак, — сказала она тихо.

— Ага, — с готовностью подтвердил Томми и расплылся в такой широкой, такой искренней улыбке, что веснушки на его носу, казалось, подпрыгнули от радости. — Самый главный дурак на этой улице. Должность наследственная. А хочешь, покажу фокус?

Не дожидаясь ответа, он вскочил на ноги, засунул руки в карманы и начал выделывать ногами немыслимые коленца. Он прыгал, крутился, чуть не упал, запутавшись в траве, потом вытащил из кармана пустую руку и с серьёзным видом «достал» у Лизи из-за уха воображаемую монетку.

— Держи. На счастье. Осторожно, невидимая, могут украсть.

Лизи смотрела на его пустую ладонь, протянутую к ней. Потом перевела взгляд на его лицо. Он тяжело дышал после своего дурацкого танца, рубаха выбилась, на лбу блестел пот, а глаза смотрели на неё светло и внимательно. В них не было жалости. Только какая-то странная, тёплая просьба: "Ну пожалуйста, улыбнись".

Она шмыгнула носом в последний раз и осторожно, кончиками пальцев, взяла воздух из его ладони.

— Спасибо, — прошептала она.

Томми кивнул, убрал руку и снова сел рядом.

— Это тебе спасибо, — сказал он просто. — А то я уже начал думать, что разучился людей смешить. А это, знаешь, для артиста — профессиональная смерть.

Они сидели в тени старой яблони. Солнце медленно сползало с зенита. Где-то за забором, в большом и злом мире, снова закричала женщина, но здесь, в траве, пахло ромашкой и было почти спокойно. Лизи украдкой посмотрела на странного рыжего мальчишку, который снова надел на голову засохший одуванчик и теперь пытался уговорить муху стать канатоходцем. И ей вдруг показалось, что у него могло бы и получиться.

Глава 2. Ози

Утро встретило Томми холодом, который заползал под пиджак и щипал босые пятки. Он проснулся в подворотне, на куче старого тряпья, которое кто-то выбросил, и первым делом нащупал в кармане яблоко. Красное. Он стащил его ещё вчера с лотка на рынке, когда торговка отвернулась. Не для себя. Для неё.

Томми шёл по пустынной утренней улице, и его тень тянулась за ним длинная и тощая, как и он сам. В руке он нёс яблоко, начистив его о полу пиджака до тусклого блеска. Забор дома Лизи он узнал сразу — вчерашняя заноза от гвоздя всё ещё ныла в ладони.

Он осторожно, стараясь не шуметь, положил яблоко на верхнюю перекладину. Красное на сером старом дереве. Как капля крови. Или как обещание.

Томми отошёл на другую сторону улицы и замер в тени большого платана, делая вид, что рассматривает свои босые ноги. Он ждал. И окно второго этажа не заставило себя ждать.

Шторы дёрнулись.

Лизи стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Солнце только начинало золотить её волосы, но глаза были уже красными, а губы плотно сжаты. За её спиной маячила фигура матери. Томми не слышал слов, но видел, как шевелится рот женщины, как она тычет пальцем то в стол, то в дочь, и этот беззвучный фильм был страшнее любого крика. Лизи слушала, кивала, но взгляд её был прикован к забору. К яблоку.

Она увидела. Томми даже с расстояния в пол-улицы заметил, как дрогнули её губы. Как мелькнуло что-то тёплое в глазах, прежде чем мать снова дёрнула её за плечо, заставляя обернуться.

И тут калитка дома скрипнула.

Томми перевёл взгляд и на мгновение забыл, как улыбаться. Из калитки вышел парень. Высокий, подтянутый, старше его года на три-четыре. Одет он был так, будто собрался на бал, а не на прогулку в этот пыльный район: чистые отглаженные брюки, белая рубашка, жилетка, туфли, начищенные до зеркального блеска. Тёмные волосы зализаны назад. Лицо холёное, брезгливое. Он нёс в руке трость, которой явно не пользовался при ходьбе — только для важности.

Парень остановился, заметил Томми, и его тонкие губы скривились в усмешке. Он не спеша пересёк улицу, цокая начищенными туфлями по булыжникам, и остановился в двух шагах.

— Ты чего тут трёшься? — голос у него был высокомерный, с противной певучей ноткой. — Это частная территория. Или ты, оборванец, заблудился? Ночлежка в другом конце города.

Томми расправил плечи, поправил сползающий пиджак и натянул на лицо самую широкую свою улыбку.

— Доброе утро, ваше сиятельство! — бодро отчеканил он, отвесив шутовской поклон, от которого его рыжие вихры окончательно растрепались. — А я смотрю, вы сегодня выгуляли свой лучший костюм. Или это пижама такая модная? У нас в ночлежке один старик спит в похожей тряпке, говорит, в ней теплее.

Парень побагровел.

— Ты как со мной разговариваешь, грязь подзаборная? Я Озирад Вэнс, между прочим. Мой отец...

— Ози? — перебил Томми, прищурившись. — Ози, значит. Красивое имя. Для болонки. А меня Томми. Можно просто Том. Можно просто "эй, ты". Я не гордый.

Ози сжал трость так, что костяшки побелели.

— Ещё одно слово, и я позову полицию. Знаем мы таких, как ты. Вечно крутитесь возле приличных домов, высматриваете, что плохо лежит. Яблоко, небось, спёр где-то, — он кивнул на забор. — Думаешь, Лизи станет жрать твои ворованные огрызки?

Улыбка Томми стала ещё шире, хотя, казалось, шире уже некуда.

— Ого, — восхитился он. — Вы не только болонка, вы ещё и мысли читаете? Тогда скажите, о чём я сейчас думаю?

Ози опешил.

— Что? Не мели ерунды...

— Я думаю, — Томми сделал шаг вперёд и заговорщицки понизил голос, — что ваша матушка, наверное, очень переживает. Сынок вышел на улицу, а на нём туфли такие блестящие, что в них, как в зеркало, смотреться можно. Вдруг кто наступит? Вдруг пылинка упадёт? Вы бы, Ози, берегли себя. А то чистота — она хрупкая.

Ози дёрнулся, будто его ударили. Он открыл рот, чтобы выдать что-то уничтожающее, но Томми опередил его.

— И ещё я думаю, — продолжил он, задумчиво почёсывая веснушчатый нос, — что вы к Лизи свататься пришли, да? Такой красивый, такой начищенный. А она даже не выглянула. Вон, — он кивнул на окно второго этажа, где за стеклом по-прежнему стояла девочка, прижавшая ладони к стеклу. — Смотрит на меня. Странно, да? На оборванца смотрит, а на вас, ваше сиятельство, даже не глянула.

Ози резко обернулся. Лизи действительно смотрела вниз. На них. И на её лице, впервые за всё утро, блуждала тень улыбки.

— Ах ты мелкий...

Ози шагнул к Томми, взмахнув тростью, но Томми был быстрее. Он кувыркнулся назад, ловко, как уличный акробат, вскочил на ноги и побежал, хохоча во всё горло. Пиджак его развевался за спиной, как крылья перепуганной вороны.

— Берегите туфли, Ози! — крикнул он на бегу. — Пыль! Пыль летит! Вы же задохнётесь в нашем районе!

Из окна второго этажа донёсся смех. Тихий, удивлённый, счастливый смех Лизи, которую только что отчитывали, которая должна была бы плакать, но вместо этого смеялась — глядя, как рыжий мальчишка в дурацком пиджаке улепётывает от разъярённого аристократа, оставляя того одного посреди улицы, с тростью в руке и с красным, как то самое яблоко, лицом.

Яблоко осталось лежать на заборе. Красное. Яркое. Как знак того, что не всё в этом мире решают чистые туфли и дорогие костюмы.

Глава 3. Школа Святого Бенедикта

Школа Святого Бенедикта больше походила на тюрьму, чем на место, где учат уму-разуму. Стены облупились, окна затянула грязь, а в классах зимой приходилось сидеть в куртках, потому что уголь для печи экономили. Но директор, старый хрыч мистер Грейвз, любил повторять, что бедность — не порок, а лень — мать всех грехов. Говорил он это обычно, глядя на тех, чьи родители не могли сдать деньги на «ремонт крыльца» или «новые учебники».

Томми сидел на последней парте, закинув босые ноги на скамью впереди себя. Пиджак, великий на три размера, висел на спинке стула, рубаха была драная, но чистая — Лизи вчера заставила её постирать в ручье. Он грыз огрызок мела, найденный по дороге, и смотрел на мисс Прингл.

Мисс Прингл была старой, сухой и злой, как прошлогодний сухарь. Сегодня она разливалась соловьём перед первой партой, где сидели отпрыски богатеев: сын мясника, дочка аптекаря и, конечно, Озирад Вэнс собственной персоной. Ози сидел с таким видом, будто лично финансировал эту школу.

— Ах, мистер Вэнс, какой прекрасный почерк! — ворковала мисс Прингл, заглядывая через его плечо. — Ваша матушка, должно быть, очень вами гордится!

— Стараюсь, мисс Прингл, — важно кивнул Ози, стрельнув взглядом в конец класса, где сидел Томми.

Томми широко улыбнулся и помахал ему пальцами. Ози отвернулся.

Мисс Прингл проследовала между партами, и по мере того как она удалялась от первой парты, улыбка на её лице таяла, как снег весной. Возле Джимми, сына сапожника, она поморщилась:

— Руки убери со стола! Вечно ты размажешь всё!

Возле Тима, чей отец спился и пропал, она просто прошла мимо, даже не взглянув.

А когда она поравнялась с Томми, то остановилась, и лицо её сделалось таким кислым, что хоть лимоны выжимай.

— Нортон. Опять босой. Опять в этом убожестве. Ты хоть понимаешь, что своим видом позоришь школу?

Томми моргнул, улыбнулся и выплюнул огрызок мела в ладонь.

— Доброе утро, мисс Прингл! — пропел он. — А у меня для вас сюрприз. Сегодня на уроке будет весело!

Мисс Прингл побледнела.

— Нортон, только попробуй...

Но Томми уже вскочил на ноги. Пиджак сзади сполз, и он картинно набросил его на одно плечо, как плащ.

— Класс! Внимание! — гаркнул он. — Объявляю перемену внутри урока! Кто со мной?

Джимми и Тим радостно засвистели. Ещё трое нищих ребят с задних парт заулюлюкали. Они любили Томми. Он был единственным, кто мог заставить старую каргу скрипеть зубами так громко, что это было слышно на другом конце класса.

— Нортон! Прекрати немедленно! — взвизгнула мисс Прингл, хватая указку.

— А мы ещё не начинали! — Томми вскочил на парту. Доска жалобно скрипнула под его босыми пятками. — Итак, первое состязание: кто громче изобразит крик осла? Прошу, Джимми, тебе слово!

Джимми сложил ладони рупором и выдал такое «и-а», что в соседнем классе захихикал.

— Великолепно! — Томми приложил руку к груди. — А теперь конкурс на лучшую пародию на...

— Да заткнитесь вы уже! — взвизгнула дочка аптекаря, закрывая уши руками. — Невозможно заниматься!

— Мисс Прингл! — вскинулся Ози, вскакивая с места. — Сделайте же что-нибудь! Этот... этот нищий срывает урок!

Мисс Прингл побагровела так, что, казалось, ещё чуть-чуть — и хлопнет, как перезревший помидор.

— Нортон, вон из класса! К директору! Немедленно!

Томми спрыгнул с парты, отряхнул штаны и отвесил низкий поклон.

— С величайшим удовольствием, мисс Прингл. Но перед уходом разрешите показать вам кое-что интересное...

Он запустил руку в карман пиджака и вытащил оттуда... живую лягушку. Зелёную, пучеглазую, совершенно ошалевшую от духоты.

— Её зовут Гертруда, — объявил Томми. — Она хочет поздороваться с вами лично.

Он подбросил лягушку. Та шлёпнулась прямо на стол мисс Прингл, прямо в её раскрытый журнал, и замерла, уставившись на учительницу немигающим взглядом.

Класс взорвался хохотом. Нищие дети повскакивали с мест, хлопая в ладоши. Даже некоторые из богатых, те, что попроще, не смогли сдержать улыбок. Ози и дочка аптекаря в ужасе отшатнулись.

— А-а-а! — заорала мисс Прингл, подскакивая на месте и роняя указку. — Убери! Убери эту гадость! Нортон, ты чудовище!

Томми подхватил лягушку, сунул её обратно в карман и, пятясь к двери, снова поклонился.

— Заходите как-нибудь ещё, мисс Прингл. Мы всегда рады гостям. Особенно таким... тёплым и душевным.

Он выскочил в коридор под оглушительный рёв класса. И даже сквозь закрытую дверь слышал, как Джимми запел: «Свободу лягушкам! Свободу Томми!» — а Тим колотил крышкой парты в такт.

Томми привалился к стене, выдохнул и улыбнулся. Улыбка вышла немного другой, чем обычно. Не той, которой он встречал Ози или мисс Прингл. Тише. Усталее. Но всё равно тёплой.

Он погладил лягушку через карман.

— Спасибо, Гертруда. Ты сегодня отработала свой хлеб. Вернее, муху. Завтра поймаю тебе самую жирную.

Из-за двери всё ещё доносился гам. Где-то там, в этом гаме, смеялись те, кто обычно молчал. И ради этого стоило терпеть мисс Прингл, Ози и даже кабинет директора, куда его сейчас, скорее всего, потащат.

Коридор школы Святого Бенедикта встретил Томми привычной сыростью и запахом хлорки, которой уборщица мистер Бинс пыталась замыть следы вечного запустения. Окна здесь были такие грязные, что утреннее солнце пробивалось сквозь них мутными, больными пятнами.

Томми неторопливо шёл к кабинету директора, пиная носком босой ноги воображаемый камешек. Лягушка Гертруда мирно дремала в кармане, сыто икнув после удачного утра. В голове Томми уже прокручивал варианты того, как он будет развлекать старого хрыча Грейвза. Можно сделать вид, что он потерял дар речи. Можно упасть в обморок от голода — это всегда срабатывало, давали хлеба с чаем, лишь бы заткнулся. Можно...

Он завернул за угол и замер.

На деревянной скамье у двери с табличкой «Директор Гораций Грейвз. Вход без стука карается» сидела девушка. Молодая. Очень молодая. Наверное, лет восемнадцать, от силы девятнадцать. Одежда на ней была скромная, даже бедноватая: тёмная юбка, выцветшая кофта, платок на плечах с дырочкой у края. В руках она сжимала потрёпанную папку с бумагами так крепко, будто боялась, что её украдут.

Она подняла голову, и Томми увидел глаза. Большие, серые, смотрели на него не так, как смотрели все остальные учителя. В них не было брезгливости. Не было презрения. Только усталость и, кажется, страх. Страх перед дверью, за которой сидел Грейвз.

— Привет, — сказал Томми, останавливаясь напротив. — Ты чего тут сидишь? Проверку на вшивость проходишь?

Девушка моргнула, непонимающе глядя на него.

— Я... мисс Элизабет Хейл. Новая учительница. Мисс Прингл сказала, что я должна представиться директору и... получить назначение.

— Мисс Хейл, значит, — Томми присвистнул и без спросу плюхнулся на скамью рядом с ней, отчего та жалобно скрипнула. — А по виду — просто Элизабет. Или Лиззи? Можно Лиззи?

Девушка растерянно улыбнулась. У неё была робкая улыбка, неуверенная, будто она не знала, имеет ли право вообще улыбаться.

— Можно просто Элизабет. А ты... ученик?

— Томми Нортон, — он картинно приложил руку к груди. — Местная знаменитость, главный возмутитель спокойствия и, как выражается мисс Прингл, позор школы. Но ты ей не верь. Она просто завидует моей харизме.

Элизабет оглядела его: босые ноги в пыли, драные штаны, рубашка с оторванной пуговицей, пиджак, который висел на нём как на пугале, рыжие вихры торчком, веснушки во всё лицо. И широченная улыбка, которую, кажется, ничем не сбить.

— Ты... босиком? — спросила она тихо. — Холодно же.

Томми пожал плечами.

— Привык. Земля, она как люди: утром злая, днём отходит, к вечеру ласковая становится. Главное — знать, куда наступать.

Она смотрела на него с каким-то новым выражением. Не жалость — жалости Томми не выносил. Скорее, любопытство. Будто он был книгой на незнакомом языке, которую очень хотелось прочитать.

— А ты чего здесь ждёшь? — спросила она. — Тоже к директору?

— Ага, — весело кивнул Томми. — У меня с ним романтические отношения. Он меня любит так сильно, что вызывает каждый день, чтобы полюбоваться. Сегодня, правда, я немного перестарался. Подарил мисс Прингл лягушку.

— Лягушку? — глаза Элизабет округлились. — Живую?

— Гертруду, — Томми похлопал по карману. — Она хорошая. Не кусается. Только если сильно рассердить. Но мисс Прингл рассердилась сильнее, так что Гертруда молодец, сдержалась.

Элизабет прикрыла рот ладошкой, пытаясь сдержать смех, но он всё равно прорвался — тихий, удивлённый, похожий на звон колокольчика.

— Ты... ты правда подарил учительнице лягушку? — переспросила она сквозь смех.

— Ну не насовсем, — поправил Томми. — Так, познакомить. Для культурного обмена. Гертруда теперь знает, как выглядит мисс Прингл, а мисс Прингл теперь знает, что Гертруда прыгает быстрее, чем она бегает.

Элизабет смеялась уже в голос, забыв про папку, про страх перед директором, про всё на свете. Томми смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое. Она смеялась не над ним. Она смеялась вместе с ним. Это было... ново.

— Ты чего так боишься-то? — спросил он, когда она успокоилась. — Грейвз, он только с виду страшный. На самом деле он просто старый пень, который любит, когда ему поддакивают. Скажешь пару раз «да, мистер Грейвз», «конечно, мистер Грейвз», «какой вы мудрый, мистер Грейвз» — и он растает.

— Я не умею поддакивать, — призналась Элизабет. — Я вообще не умею разговаривать с важными людьми. Я из деревни, у нас все простые. А здесь... здесь всё так... — она обвела рукой коридор, — ...страшно.

— Страшно не здесь, — Томми вдруг стал серьёзным. Улыбка сползла, и на миг Элизабет увидела его настоящего. Того, кто прятался за вечной клоунадой. — Страшно там, где нет никого, кто бы тебя прикрыл. А здесь... — он махнул рукой на дверь кабинета, — ...здесь просто старики, которые боятся, что кто-то займёт их место. Ты не бойся. Ты давай, заходи и не трясись. А если что — я рядом. В смысле, меня, может, и не будет рядом, потому что меня, скорее всего, выпрут, но я мысленно с тобой.

Улыбка вернулась на его лицо, но теперь она была другой. Теплее. Настоящей.

Элизабет посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты странный, Томми Нортон.

— Это самый лучший комплимент в моей жизни, — он вскочил со скамьи, отряхнул штаны и подмигнул. — Ладно, пойду развлекать старика. А ты тут жди. И запомни: главное — улыбайся. Даже если страшно. Особенно если страшно.

Он толкнул дверь кабинета и скрылся за ней, оставив Элизабет на скамье. Она смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как страх потихоньку отпускает. Странный мальчишка. Босой, оборванный, нелепый. Но отчего-то после разговора с ним мир перестал казаться таким враждебным.

Из-за двери донёсся громогласный рык директора:

— НОРТОН! ОПЯТЬ?!

И следом — спокойный, весёлый голос Томми:

— Доброе утро, мистер Грейвз! А я вам гостинчик принёс. Хотите, познакомлю с Гертрудой? Она стеснительная, но очень добрая...

Элизабет улыбнулась. Впервые за весь этот долгий, холодный день.

Глава 4. Задание

Дверь кабинета директора закрылась за Томми с таким гулким стуком, будто захлопнулась крышка гроба. Элизабет проводила его взглядом и снова сжалась на скамье, комкая в пальцах край потрёпанной папки. Сквозь дубовую толщу двери всё ещё доносились приглушённые голоса — басовитый рык Грейвза и беззаботный щебет Томми, который, кажется, даже разносную речь директора умудрялся превращать в представление.