Что там, на Марсе.

Евгений Борисов

Что там, на Марсе.

Что там, на Марсе.

— ...Вы только представьте, господа, какое это величественное будет зрелище! — разошёлся Артемьев. — Наклонная эстакада длинной в полторы версты, словно гигантский мост в небо. Ракета в самом начале пути лежит на блестящих в свете солнца рельсах. Старт! Грохот взрывов, грандиозный факел огня из трубы. Ракета разгоняется. Всё быстрее и быстрее несётся она по эстакаде. И вот этот захватывающий миг! Ракета срывается с эстакады...

— ...Срывается с эстакады, — раздался рядом незнакомый изрядно хмельной голос, — и неуклонно летит к земле... Удар... Взрыв... Море огня... Царствие Небесное безвременно погибшим героям. Прах героев отпевает Патриарх Московский и Всея Руси. На панихиде присутствуют августейшие особы...

Рядом с нашим столиком стоял странный господин. Чем странный? Прежде всего тем, что странно был одет. Такой моды нам ещё не приходилось видеть. Короткое, выше колен, чёрное пальто, тонкое, очень добротное материей и шитьём. Не очень-то подходящее платье для конца ноября. Но мёрзнуть ему, скорее всего, не пришлось — распахнутом вороте пальто виднелся пушистый серый свитер с высоким воротником. Брюки странного господина были сделаны из чёрной плотной ткани по фактуре похожей на парусину. А ещё странный господин оказался простоволос и ни в руках, ни где бы то ещё не обнаружилось никакого головного убора.

— Извините за резкость, господа, — сказал он. — Если я правильно понял, вы находитесь под сильным впечатлением от труда т... э-э... господина Циолковского?

— Да. И что? — ответил я ему с раздражением.

— Судя по всему, и ракету вы представляете как у Константина Эдуардовича изображено. Коли так, то в лучшем случае ракета и с места не сдвинется. А худший случай я вам уже описал.

Пока он говорил, мы успокоились. Нахмурившийся Рутберг придал своему лицу обычное деревянно-флегматичное состояние. Напружиненный, готовый вскочить Артемьев осел на стул.

Он подошёл к свободному стулу за нашим столиком и не спросясь сел.

— И в чём же причина столь печального исхода полёта нашей ракеты? — с ехидцей спросил я.

Губы странного господина растянулись в плоской сомкнутой улыбке, выразившей не меньшее чем у меня ехидство.

— Только два вопроса, господа, — с улыбкой ответил он. — Первый: каков будет вес вашей ракеты? И второй: какой силы будет тяга её двигателя?

Лицо Рутберга сделалось деревянно-задумчивым. Артемьев на секунду погрузился в свои думы. А я не знал что ответить странному господину. Никто из нас даже не подозревал, что можно задаться такими вопросами.

— Не знаете. А меж тем, господа, для успешного полёта ракеты эти две величины нужно знать со всей определённостью.

Мы молчали.

— А всё почему. Да потому, что Константин Эдуардович изобразил в книге не ракету, а лишь только голую идею таковой. Он, конечно, поразмышлял немного и о способах управления ракетой, и о источнике силы её движущей, но совершенно не задумывался ни о её конструкции, ни о том, как её строить. А от голой идеи до её воплощения порой как отсюда до Луны и обратно. Пешком. Особенно такой машины, как ракета.

— Вы хотите сказать, что задумывались над тем, как ракету построить? — изумился Артемьев. — Да кто же вы такой?

— Совершенно забыл представиться, господа, — он поднялся со стула. — Макеев. Ярослав Макеев. Инженер. С кем имею честь?

Мы тоже поднялись со стульев и по очереди представились. Начал я.

— Александр Шаргей.

— Семён Артемьев.

— Давид Рутберг. Студенты мы.

— Юристы? — поинтересовался Макеев.

— Нет. — ответил я. — Высшая Императорская Техническая Школа.

— Приятно будет поговорить с людьми способными понять... — Он поглядел на нас с Артемьевым. — Где-то я слышал ваши фамилии, господа. Причём именно в связи со строительством ракет, — господин Макеев зажмурился и встряхнул головой. — Или приснилось мне это после дружеской попойки.

Он сел.

Мы тоже сели.

К Макееву подскочил половой.

— Чего изволите-с? — услужливо склонясь с приятной улыбкой спросил он.

Нам был знаком этот шустрый соломенной масти ярославец. Очень услужливый и очень настырный. Мы тоже зашли в трактир просто посидеть и побеседовать о сочинении господина Циолковского. Но ярославец едва ли не поминутно подскакивал к нам мешая разговору, и успокоился только когда мы заказали по кружечке пива. Не самого лучшего, увы: студенты народ не денежный.

— Изволю беседовать с этими господами, — ответил ему Макеев. — Будет надобно, кликну. Ступай.

Ярославец слегка поклонился, отступил от стола и унёсся по делам.

— Да господа, — продолжил он разговор как ни в чём не бывало. — Я задумывался над тем как построить ракету, тем более что сия тема близка моей работе.

— Неужели вы строите ракеты? — спросил Артемьев.

— Ну, что вы... Я лишь только отвечаю за подготовку к производству новых деталей. Подбираю инструмент, станки, если требуется, разрабатываю приспособления. И всё это с тем, чтобы при выпуске деталей оные были требуемых размеров, точности, чистоты поверхностей и при этом с наименьшими затратами металла, инструмента и с возможно меньшим временем изготовления.

— То есть вы знаете, как изготовляются части машин? — спросил я.

— Совершенно верно.

— А над строительством ракет размышляете на досуге?

— Именно так. А началось это у меня как и у вас, господа, с книги Константина Эдуардовича. Я когда прочёл, точь-в-точь как вы унёсся в воображении своём за небеса и дальше. Ей Богу, господа, едва ли не на яву видел себя пролетающим мимо Луны... А радость тогда посетила меня неописуемая... Потом прочёл где-то, что подобное состояние человеческого духа называется «эйфория». Однако эйфория длится недолго. Радость поутихла, горячее воображение поостыло, и взглянул я на это дело со стороны инженерной... Более грандиозной задачи, чем создание ракеты я не встречал... Да что я говорю! Создание ракеты это не одна задача — много задач. Куча задач. Чёртова уйма связанных между собой задач... Хотите несколько из этой чёртовой уймы?

— Любопытно, — сказал Рутберг.

— Извольте. Как сыграть в футбол бумажным мячом с водой так, чтобы он не лопнул... Как держать кусок льда в доменной печи так, чтобы он не растаял нужное нам время... Или вот: как из шляпной картонки сделать падающую звезду так, чтобы она при этом не сгорела.

— Однако... — присвистнул Артемьев.

— А вы не преувеличиваете, господин Макеев? — спросил я.

— Ничуть, господа, — ответил он.

— Извольте объяснить.

— С удовольствием... Но прежде позвольте изложить то, как я вижу космический полёт ракеты.

— Космический? — изумился Рутберг.

— Я предпочитаю термин «космический». Слово «эфир», господа, у меня твёрдо и не вполне приятно соотносится с медициной.

— А что, — сказал Артемьев, — вполне подходяще. «Космос» — по-гречески «вселенная», «мироздание».

— Итак, — Макеев запустил руку за пазуху и извлёк на свет божий блокнот.

Странный и чудной был у него блокнот. Обложки из тонкого картона глянцево блестели. Задняя была белоснежная с несколькими строками внизу очень мелким шрифтом; а передняя — я глазам не поверил — несла на себе невероятно чёткую цветную (!!!) фотографию тигра. Огромный грозный зверь выглядел совершенно довольным и умиротворённым и глядел куда-то мимо фотографа сонными полуприкрытыми глазами.