Тьма в его зеркале

Потом поднял взгляд на стекло.

В стекле отражался пустой зал. И впервые за семь лет в этом отражении, в самой глубине, за пыльными креслами, мелькнули два силуэта. Мужской и женский. Они уходили куда-то вглубь, всё дальше и дальше, пока не растворились во тьме.

Лорд Кассандр долго стоял неподвижно.

Потом подошёл к окну, взял с подоконника приготовленный заранее лист бумаги и перо. Написал несколько строк. Посыпал песком. Сложил вчетверо.

— Отнесите в Коллегию, — сказал он слуге с восковым лицом, который неслышно появился в дверях. — Лично в руки госпоже Председателю.

— Что-нибудь передать на словах, ваша светлость?

Лорд Кассандр посмотрел на дождь за окном.

— Скажите ей, что дверь закрылась, — сказал он. — Первый рассвет через семь часов.

ГЛАВА 2. Правила стекла

Он шёл быстро и ни разу не оглянулся проверить, идёт ли она следом.

Лира шла. Держалась в трёх шагах, не ближе и не дальше, как держатся за незнакомым псом, который пока не кусается. Сумка оттягивала плечо. Под ногами звенело чёрное стекло, и от каждого шага по полу расходились тонкие кольца света, как по воде от брошенного камня.

Коридоры здесь не подчинялись никаким правилам. Один шёл прямо, а потом вдруг оказывалось, что они спускаются, хотя пол оставался ровным. Другой поворачивал налево, и Лира могла поклясться, что они повернули направо. Лестница вела вверх, но, поднявшись на двенадцать ступеней, они очутились внизу, у её подножия, только с другой стороны. Лира перестала считать повороты после двадцатого. Мираэль говорила, что в проклятых зеркалах нельзя доверять ни глазам, ни ногам. Только счёту. А счёт здесь ломался, как сухая ветка.

Отражения шли рядом.

Она старалась на них не смотреть, но краем глаза всё равно видела. В каждой стеклянной стене шла своя Лира. Одна отставала на шаг. Другая обгоняла. Третья шла задом наперёд и смотрела ей прямо в лицо. Четвёртая плакала. Пятая держала за руку маленького мальчика в синей курточке.

На пятой Лира споткнулась.

— Не смотри, — сказал Эриан Ворн, не оборачиваясь. — Я предупреждал.

— Откуда ты знаешь, что я смотрю?

— Ты дышишь иначе, когда смотришь. Здесь очень тихо. Через пару дней ты тоже начнёшь слышать, как бьётся чужое сердце.

— Через пару дней меня здесь не будет.

Он ничего не ответил. Только чуть дёрнул плечом. Это могло означать что угодно. Лира решила, что это означало «посмотрим», и мысленно добавила ему ещё одну строчку в длинный счёт, который начала вести ещё на первом повороте.

Наконец он остановился.

Посреди стеклянного коридора стояла дверь. Обычная деревянная дверь, тёмная, с латунной ручкой, потёртой до блеска в том месте, где её касалась рука. Она стояла сама по себе, без стены вокруг. Просто дверь посреди ничего. С обеих сторон её можно было обойти.

Эриан повернул ручку. Дверь открылась.

За ней была библиотека.

Лира остановилась на пороге. Это была настоящая библиотека: тёплый тёмный паркет, высокие стеллажи до потолка, лестница на колёсиках, два глубоких кресла у камина, зелёная лампа на письменном столе. В камине горел огонь. Пахло деревом, кожей и воском. Такая библиотека могла бы стоять в любом богатом доме на холме. Если бы не одно: огонь в камине не трещал. И не грел. Языки пламени двигались беззвучно и плавно, будто в воде.

— Это библиотека моего отца, — сказал Эриан. Он прошёл мимо неё и опустился в одно из кресел. Устало, как человек, вернувшийся домой после долгого дня. — Вернее, то, что я о ней помню.

— Ты её построил?

— Зеркало строит то, что ты помнишь достаточно хорошо. Через год я научился. Через два понял, что лучше бы не учился. — Он взял со столика у кресла бокал и графин. Налил. Вино было тёмно-красным, почти чёрным. — Выпьешь?

Лира не двинулась с места.

— Отравлено?

— Хуже, — сказал он. — Безвкусно.

Он отпил, поморщился и поставил бокал обратно.

Лира вошла. Прошла вдоль стеллажей. Корешки были настоящими: кожаные, с золотым тиснением, с названиями, которые она знала. «Трактат о природе отражений». «Хроники Эриданта». «Сонеты Аллории». Она вытянула наугад один том. Открыла.

На первой странице было напечатано: «Глава первая». И два абзаца текста. Красивым старинным шрифтом.

На второй странице было пусто.

На третьей тоже.

Лира пролистала до конца. Пустые страницы. Сотни пустых страниц, желтоватых, пахнущих пылью.

— Я помню, как они выглядят, — сказал Эриан из своего кресла, глядя в беззвучный огонь. — Помню, где какая стояла. Помню начало. Дальше не помню. Я не дочитал почти ни одну книгу в этой библиотеке. Всё думал, что успею.

Лира закрыла книгу и поставила её на место. Очень аккуратно.

В груди у неё что-то неприятно сжалось. Она разозлилась на себя за это. Человек напротив только что спокойно смотрел, как её тянет в стекло. Человек напротив назвал её маленькой ведьмой. Жалеть его из-за пустых книг было глупо.

— Хорошо, — сказала она, разворачиваясь. — Давай по делу. Где мы? Что это за место? И как отсюда выйти?

Эриан посмотрел на неё. Долго, с тем же ленивым любопытством.

— Ты всегда такая?

— Какая?

— Деловая. Тебя только что затянуло в проклятое зеркало. Нормальные люди в этот момент плачут. Или кричат. Или хотя бы падают в обморок.

— Я кричала, — сказала Лира. — Ты слышал. Не помогло. Теперь я хочу понять правила. Каждое зеркало живёт по правилам. Даже самое проклятое. Особенно самое проклятое.

Что-то мелькнуло в его глазах. Серебристая искра в грозовой темноте. Почти уважение. Или почти насмешка. Лира пока не научилась различать.

— Садись, — сказал он, кивнув на второе кресло. — Это долго.

Она не села. Встала у камина, скрестив руки на груди. Огонь за спиной был холодным, как погреб.

Эриан пожал плечами.

— Это мастер-зеркало, — начал он. — Мой прадед сделал его последним. Мастер-зеркала отличаются от обычных так же, как дом отличается от картинки с домом. В обычном зеркале может застрять тень. Обрывок, кусок чьей-то боли или страха. Такие вы и чистите. В мастер-зеркале может жить человек. Целиком.

— Ты.

— Я. — Он кивнул. — У зеркала есть слои. Как у луковицы. Мы сейчас наверху, на самом тонком. Чем глубже, тем сильнее оно. Тем меньше в нём от зала Ворнов и тем больше от того, кто внутри.

— А потом?

— А потом сердце. — Он чуть помедлил. — Туда я не хожу.

— Почему?

Он посмотрел на неё так, что она не стала переспрашивать.

— Дальше. Здесь нет дня и ночи, но есть то, что их заменяет. Серые часы, когда свет ровный и ничего не происходит. И ночь. Ночью начинается прилив.

— Прилив чего?

— Голода. — Эриан взял бокал, повертел в пальцах и не стал пить. — Зеркало ест чувства. Не тела, тела ему не нужны. Страх, гнев, тоску, желание. Каждую ночь оно поднимается из глубины и пробует того, кто внутри. Каждую ночь одним чувством. Сегодня, полагаю, страхом. Всегда начинается со страха. Это самое простое блюдо.

Лира почувствовала, как холодеют пальцы.

— И что оно делает?

— Показывает. Делает так, чтобы ты почувствовал это так сильно, как только можешь. А потом пьёт. Если ты держишься, оно уходит до следующей ночи. Если не держишься… — Он кивнул в сторону стеклянной стены за дверью. Там, в коридоре, по-прежнему стояли её отражения. — Тогда ты становишься одним из них. Ещё одним отражением в стене. Которое улыбается.

Лира посмотрела на дверь. Потом на него.

— Ты держишься семь лет.

— Я держусь семь лет, — согласился он.

— Как?

Он улыбнулся. Той же тонкой, режущей улыбкой.

— Я очень, очень упрямый.

— А выход? — Лира шагнула к нему. — Ты сказал, двери нет. Но ты говоришь «семь лет», значит, ты что-то считаешь. Люди не считают, если им нечего ждать.

Он долго молчал. Слишком долго. Лира смотрела на его руки. На длинные бледные пальцы, сжимающие бокал. На то, как побелели костяшки.

Потом он поставил бокал и поднялся.

— Идём. Покажу.

Он вывел её из библиотеки обратно в коридор и повёл куда-то вбок. Недолго. Коридор вдруг кончился, и они оказались перед стеной, которая не была стеклянной. Это было дерево. Чёрное, резное, огромное. Лира не сразу поняла, что смотрит на раму зеркала. С изнанки. Изнутри. Те же вороны, только развёрнутые спинами к ней. Те же крылья. И на самой нижней перекладине, там, где снаружи было гладкое полированное дерево, здесь шла надпись. Мелкая, вырезанная ножом, старинными буквами с завитками.

Лира присела на корточки, чтобы прочитать.

«Двое в стекле — семь рассветов. На седьмом дверь откроется».

Дальше строчка продолжалась. Но дальше читать было нечего. Слова были выскоблены. Глубоко, грубо, в несколько слоёв, так, что от букв остались только царапины в дереве.

Лира провела по ним пальцем. Края царапин были светлыми. Не потемневшими от времени, как остальная резьба.

Свежими.

— Что здесь было? — спросила она.

— Не знаю, — сказал Эриан у неё за спиной. Ровно. Слишком ровно. — Так было всегда.

Лира обернулась и посмотрела на него снизу вверх. Он стоял, заложив руки за спину. Лицо спокойное, как гладь пруда.

— Свежие царапины, — сказала она.

— Здесь всё свежее. Здесь ничего не стареет. Ни дерево, ни люди. — Он кивнул на надпись. — Главное ты прочитала. Двое. Семь рассветов. Семь лет здесь был один. Теперь двое. Значит, через семь рассветов дверь откроется.

— Для кого?

— Для двоих, полагаю.

«Полагаю». Лира отметила и это слово. Мираэль учила: когда тебе объясняют правила, слушай не правила. Слушай, где человек замедляется.

Она поднялась на ноги.

— А пока?

— А пока выживать. Шесть ночей. Седьмую тоже.

Лира отвернулась от него и подошла к ближайшей стеклянной стене. Своё отражение она проигнорировала. Отражение, впрочем, проигнорировало её в ответ: оно сидело на полу, прислонившись спиной к раме, и рассматривало свои ногти.

— Нет, — сказала Лира. — Я не собираюсь ждать семь рассветов.

Она сбросила сумку с плеча. Нож остался наверху, в зале, в разорванном круге. Это она поняла ещё в библиотеке и с тех пор старалась об этом не думать. Без ножа нельзя провести линию. Без линии нельзя открыть стекло. Но у неё оставалась соль. И кровь.

Она высыпала соль на ладонь. Капнула сверху крови лунной совы. Смешала пальцем, пока не получилась тёмно-серая кашица, пахнущая железом и морем. И провела этой кашицей по стеклу. Длинную ровную линию, сверху вниз, как разрезают ткань.

— Откройся, — сказала она на древнем наречии. Старые, гортанные слова, которые Мираэль заставляла её произносить, пока не начинало саднить горло. — Я Вейл. Кровь Вейлов. Я приказываю. Откройся.

Стекло потемнело по линии. Тонкая трещина побежала сверху вниз, как волос.

Лира почувствовала, как сердце подпрыгнуло. Получается. Получается!

Она надавила на трещину пальцами.

Трещина медленно разошлась. И Лира увидела, что это не трещина. Это рот. Стеклянные губы раздвинулись в улыбке, и зеркало засмеялось. Её собственным голосом. Её смехом, который она так редко слышала со стороны.

— Глупая девочка, — сказало зеркало ласково. Её голосом. — Вейлы не открывают двери. Вейлы — это и есть дверь.

Трещина сомкнулась. Стекло снова стало гладким. Только на нём осталась серая полоса соли и крови, медленно стекающая вниз.

Лира стояла неподвижно. Ладонь всё ещё лежала на стекле.

— Что это значит? — прошептала она.

— Не знаю, — сказал Эриан. На этот раз она поверила, что он действительно не знает. В голосе его было что-то новое. Настороженность. — Оно никогда со мной не разговаривало. Семь лет. Ни слова.

Свет вокруг начал меняться.

Лира заметила это не сразу. Сначала ей показалось, что потемнело в глазах. Потом она поняла, что темнеет вокруг. Ровное серое сияние стен, которое шло непонятно откуда, медленно гасло. Как будто кто-то прикручивал фитиль в огромной лампе. Отражения в стенах становились глубже, темнее. Резче.

— Началось, — сказал Эриан.

Он стоял рядом. Уже не за спиной. Рядом, плечом к плечу, не касаясь.

— Прилив?

— Прилив. Слушай меня. Что бы ты ни увидела, это неправда. Это просто стекло. Оно показывает, а не помнит. Не беги. Не трогай стены. Если оно позовёт тебя по имени, не отвечай.

— Почему?

— Потому что ответишь, и оно узнает, где ты.

Свет погас совсем.

Темнота была полной ровно один удар сердца. А потом стены зажглись снова. Только теперь в них не было отражений Лиры.

В них была золотая рама.

Во всех стенах, во всех колоннах, во всех осколках пола. Одна и та же картина, повторённая тысячу раз. Маленькая комната с низким потолком и цветастыми занавесками. Стол, на котором стоял недоеденный ужин. Опрокинутая чашка. И у стены, напротив окна, зеркало в золотой раме. Тяжёлой, вычурной, с завитками и виноградными листьями. Такое зеркало стоило больше, чем весь их дом.

В стекле зеркала была тьма.

А на стекле, изнутри, лежала ладонь. Тонкая женская ладонь с серебряным колечком на безымянном пальце.

— Нет, — сказала Лира. Она не узнала собственный голос. — Нет. Не надо.

Рядом с зеркалом стоял мальчик. Маленький, лет пяти, в синей курточке, застёгнутой не на ту пуговицу. Он стоял и плакал. Тихо, без всхлипов, как плачут дети, которые очень испуганы и уже поняли, что громко плакать бесполезно.

— Лира, — сказал мальчик. Сразу из тысячи стен. — Лира, ты где? Лира, не уходи.

Тьма из зеркала медленно поползла по полу к нему. Как дым. Как чернила, пролитые на скатерть.

— Тео, — прошептала Лира.

Она шагнула вперёд. Не думая. К ближайшей стене. К мальчику в синей курточке, который тянул к ней руки. Ей шестнадцать лет. Ей нужно только протянуть руку, схватить его за ладошку и вытащить. Это так просто. Нужно было только тогда это сделать. Тогда.

— Лира, — сказал Тео. — Иди сюда.

— Иду, — сказала она.

И стена потянула её к себе.

Это было как тогда, в зале. Стекло стало тёплым и мягким. Ладонь ушла в него. Тьма, которая только что ползла к мальчику, вдруг развернулась и потекла к ней, обвивая запястье, как холодная мокрая верёвка. Мальчик в стекле перестал плакать. Улыбнулся. Улыбкой, которая была слишком широкой для детского лица.

Лира поняла, что не может отнять руку.

Она рванулась. Тьма держала. Она закричала. Тьма поднималась выше, к локтю, к плечу, и там, где она касалась кожи, кожа немела.

Чьи-то пальцы сомкнулись на её запястье. С другой стороны. Снаружи.

И мир вспыхнул.

Не светом. Чем-то другим. Как будто через её руку пропустили молнию. Горячую, электрическую, живую. Она прошла по венам, ударила в сердце, вспыхнула под веками.

И Лира увидела.

Сад. Летний, залитый солнцем. Розы, так много роз, что воздух казался розовым. Скамейка у фонтана. Женщина в светлом платье, с волосами цвета спелой пшеницы, стоит спиной. Уходит по садовой дорожке. Не оборачиваясь. Ни разу. А внутри у Лиры, в груди, в самой середине, что-то медленно, со скрипом ломается. Как ломается лёд на реке весной. Это не её боль. Она знает, что это не её боль. Но она чувствует её, как свою.

Вспышка погасла.

Её рвануло назад. Сильно, почти грубо. Тьма отпустила запястье с влажным, чмокающим звуком. Лира отлетела от стены и врезалась спиной во что-то твёрдое и тёплое. В кого-то.

Эриан Ворн держал её за запястье. Его другая рука была поднята, ладонью к стене. Из ладони лился свет. Серебристый, холодный, острый, как лезвие. Тьма в стене шипела, как вода на раскалённой сковороде, и отползала.

Мальчик в синей курточке исчез. Золотая рама исчезла. Стены снова показывали только тьму, густую и тяжёлую, как бархат.

Эриан опустил руку. Свет погас.

Он дышал так, будто бежал. Тяжело, рвано. Его пальцы всё ещё сжимали её запястье, и там, где они касались кожи, кожа горела. Не болью. Чем-то тёплым, пульсирующим, что расходилось по руке, как круги по воде.

Лира повернулась к нему.

Он был бледен. Не так, как раньше, по-аристократически. Бледен по-настоящему, до серых губ. Над бровью выступила испарина. Он смотрел на неё так, будто увидел не её, а что-то за ней. Что-то, чего не ожидал увидеть никогда.

Он отпустил её руку. Резко, как будто обжёгся.

— Ты тоже, — сказала Лира. Голос сел. — Ты тоже видел. Когда схватил меня. Я видела сад. Розы. Женщину, которая уходит.

Он не ответил. Смотрел на свою ладонь. На пальцы, которые только что держали её запястье. На них, на самых кончиках, мерцали крошечные серебристые искры. Медленно гасли.

— Что ты видел? — спросила Лира.

Эриан поднял глаза.

— Где ты видела золотую раму? — спросил он.

Голос у него был совсем тихий. И в нём не было ни насмешки, ни холода. Только что-то очень похожее на страх.

ГЛАВА 3. Сделка

— В доме моей матери, — сказала Лира. — Десять лет назад.

Она сама удивилась, как легко это вышло. Десять лет она никому не говорила. Даже Пипу. Даже Мираэль, пока та была жива, они говорили об этом только один раз, в первую ночь, а потом тётя сказала: «Всё. Больше мы к этому не возвращаемся, иначе ты сойдёшь с ума». И они не возвращались.

А сейчас слова просто вывалились. Может, потому что в горле ещё стоял детский голос из стен. «Лира, не уходи».

Эриан Ворн смотрел на неё. Долго. Не мигая.

— Опиши раму, — сказал он.

— Зачем?

— Опиши.

— Золотая. Тяжёлая. Завитки. Виноградные листья, гроздья. Сверху что-то вроде короны. — Лира сглотнула. — В середине короны был камень. Жёлтый. Мама говорила, топаз.

— Не топаз, — сказал Эриан. — Янтарь. С мухой внутри.

Лира перестала дышать.

Муха. Крошечная доисторическая муха, застывшая в янтаре над зеркалом. Тео всё время просил подсадить его, чтобы посмотреть на неё поближе. Мама не разрешала. Говорила, что это зеркало богатого клиента, и трогать его нельзя.

— Откуда ты знаешь? — прошептала она.

Эриан отвернулся. Прошёл несколько шагов вдоль стены, остановился. Снова повернулся к ней.

— Когда мне было девять, отец показал мне книгу. Старый альбом с рисунками. Работы моего прадеда. Десять мастер-зеркал, каждое на отдельном листе. Прадед рисовал их сам, прежде чем делать. — Он говорил медленно, как будто вытаскивал слова откуда-то очень издалека. — Первое было вот это. Вороны, чёрное дерево. Второе было золотым. Виноградные листья. Корона. И янтарь с мухой в середине. Отец сказал, что муха нужна, чтобы зеркало помнило, что всё живое однажды застывает.

— Где оно сейчас? Золотое?

— Не знаю. Оно пропало из нашего дома задолго до моего рождения. Его продали. Или украли. Отец не любил об этом говорить.

Лира опустилась на пол. Прямо на чёрное стекло, скрестив ноги. Ноги её не держали.

Мастер-зеркало. Не простое проклятое стекло, в котором застряла тень. Мастер-зеркало, в котором может жить человек. Целиком.

«Ты держишься семь лет».

«Я держусь семь лет».

— Скажи это, — сказала Лира глухо, глядя в пол. В чёрном стекле её отражение сидело точно так же, скрестив ноги. На этот раз оно повторяло каждое её движение. — Скажи то, о чём ты сейчас думаешь.

Эриан молчал.

— Мастер-зеркала не убивают, — сказала она за него. — Они держат. Она может быть жива. Внутри. Все десять лет. Ты это хотел сказать?

— Я не знаю, — сказал он тихо. — Я правда не знаю, Лира Вейл. Я знаю только про себя.

Она подняла голову.

— Тогда не говори, — сказала она. — Не смей это говорить. Я десять лет учила себя, что их нет. Десять лет. Если ты сейчас скажешь мне, что, может быть, они там, а потом окажется, что нет…

Голос у неё сорвался. Она закусила губу.

Эриан ничего не сказал. Он стоял и смотрел на неё сверху вниз, и в лице его не было больше ни холода, ни насмешки. Он просто смотрел. А потом медленно, как будто суставы у него заржавели, опустился на пол напротив неё. Тоже скрестив ноги. На расстоянии вытянутой руки.

— Не скажу, — сказал он.

Они сидели так молча. Тьма в стенах медленно светлела. Прилив уходил, она это чувствовала кожей: воздух становился легче, металлический привкус на языке слабел. Где-то далеко, в глубине коридоров, что-то вздохнуло, будто огромный сытый зверь улёгся спать.

— Оно ушло? — спросила Лира.

— На сегодня. Ты держалась.

— Я не держалась. Ты меня вытащил.

— Это тоже считается.

— А тебе? — Она посмотрела на его руку. На ладонь, из которой лился свет. — Тебе это чего-то стоило?

Он сжал руку в кулак и спрятал за спину. Жест вышел почти детский.

— Ничего такого, о чём стоит говорить.

— Здорово врёшь, — сказала Лира. — Убедительно.

— Не тебе меня учить, — сказал голос за её спиной.

Голос Эриана. Только ниже, грубее, с хрипотцой, как будто им долго кричали. Лира резко обернулась.

В стене за её спиной стоял Эриан Ворн.

То же лицо. Те же скулы, те же чёрные волосы до плеч, тот же камзол с серебряными воронами на обшлагах. Только камзол был расстёгнут, рубашка под ним распахнута до середины груди, а волосы спутаны так, будто он неделю спал на сеновале. И глаза. Глаза были полностью чёрными. Без белков, без радужки, без единой серебристой искры. Две капли туши на бледном лице.

Он стоял, прислонившись плечом к раме изнутри стекла, и широко улыбался.

— Привет, маленькая ведьма, — сказал он. — Наконец-то гости. Ты не представляешь, как мне надоело разговаривать только с ним. Семь лет одно и то же. «Замолчи», «уйди», «я не буду тебя слушать». Скучнейший собеседник во всём Эриданте.

Лира поднялась на ноги. Пятилась, пока не упёрлась плечом в настоящего Эриана, который тоже уже стоял.

— Кто это? — спросила она, не отводя взгляда от стены.

— Не слушай его, — сказал Эриан. Голос у него стал жёстким, как лёд на пруду. — Он…

— Я его лучшая половина, — перебил двойник в стекле. — Честная. Он отрезал меня семь лет назад и запер здесь, как пса на цепи. Потому что я говорю правду, а он не любит правду. Ты, кстати, тоже не любишь. Вы вообще удивительно подходите друг другу.

Он склонил голову набок и посмотрел на Лиру. Чёрные глаза медленно прошлись по её лицу, по шее, по мокрому плащу.

— Знаешь, что он подумал, когда ты появилась? — спросил двойник доверительно. — Когда ты стояла тут на коленках, мокрая, и ругалась? Он подумал…

Серебряный свет ударил в стекло. Двойник засмеялся и исчез. Просто растворился, как туман, и смех его ещё долго гулял по коридорам, затихая.

Эриан опустил руку. Свет погас. Пальцы его подрагивали.

— Кто это был? — повторила Лира.

— Тень, — сказал он коротко.

— Твоя тень?

— Моя.

— Он сказал, что ты его отрезал. Что это значит?

Эриан повернулся к ней. Лицо снова было закрыто. Спокойное, гладкое, как стекло.

— Это значит, что мне нужно сделать тебе одно предложение, — сказал он. — И чем быстрее, тем лучше. Пока он не вернулся.

Лира скрестила руки на груди.

— Слушаю.

— Сделка, — сказал Эриан. — На семь ночей. Как деловые люди. Ты ведь деловая, ты сама сказала.

— Я не помню, чтобы я это говорила.

— Ты это сказала лицом. — Он начал загибать пальцы. — Первое. Ты не пытаешься разбить стекло силой. Ни солью, ни кровью, ни древним наречием. Ты видела, что случилось. Ты провела линию, и прилив пришёл раньше времени. Зеркало любит, когда с ним дерутся. Это его кормит.

Лира открыла рот, чтобы возразить. И закрыла. Он был прав. Прилив начался ровно после того, как засмеялась трещина.

— Второе. Во время прилива мы вместе. Каждую ночь. Ты не уходишь одна в коридоры, не прячешься в библиотеке, не ищешь выход. Одну тебя оно съест за полчаса. Вдвоём есть шанс.

— Почему ты хочешь мне помочь?

Он помолчал секунду.

— Потому что двое — это семь рассветов, — сказал он. — Если оно съест тебя, я снова останусь один. А мне здесь, поверь, очень надоело одному.

Это была правда. Лира видела. Но это была не вся правда. Она видела и это тоже.

— Третье, — продолжил Эриан. И тут он вдруг замолчал. Отвёл взгляд. Посмотрел куда-то на стену, где только что смеялся двойник. — Третье. Я тебя не трону. Ни разу. Только если придётся вытаскивать, как сегодня. А так нет.

— Очень благородно, — сказала Лира.

— Пока ты сама не попросишь.

Лира засмеялась.

Это вышло само. Громко, на весь коридор, совершенно неуместно. Смех отразился от стен и вернулся к ней десятком голосов. Она зажала рот рукой.

— Прости, — сказала она сквозь пальцы. — Прости. Просто это очень… Ты серьёзно? Ты думаешь, я попрошу?

— Я ничего не думаю, — сказал он сухо. — Я ставлю условие.

— Не дождёшься, Ворн.

Что-то мелькнуло у него в лице, когда она сказала «Ворн». Короткое, почти незаметное облегчение.

— Четвёртое, — сказал он. — Последнее. Ты не называешь меня по имени.

Лира перестала смеяться.