Чудов монастырь

Он был свидетелем всей советской и постсоветской истории— и при этом был самым неинтересным зданием Кремля. Никто не приходил смотреть на 14-й корпус. Никто не снимал его на память. Никто не писал о нём стихов. Никто не защищал его, когда пришло время.

Здесь важно сказать одну вещь.

Снос Чудова монастыря не был неизбежен.

В 1923 году его признали памятником архитектуры. Были проекты его сохранения— музеефикации, использования как исторического объекта. Были люди, которые предлагали оставить его в Кремле— как памятник, как достопримечательность, как часть истории, которую можно показывать туристам и изучать.

Никто их не услышал.

Не потому, что кто-то злой стоял за этим. А потому, что в тот моментслово «памятник архитектуры» ничего не значило против слова «нужно место». Пятисотлетняя история проигралатридцатилетнему плану. Камень, молитва, память, кровь предков — всё это оказалось легче, чем постановление о реконструкции.

Так бывает.

И так будет ещё много раз.

14-й корпусбыл построен по проекту архитектора Ивана Рерберга— сына известного архитектора, автора Киевского вокзала. Строили с 1932 по 1934 год. Открыли тихо, без торжеств. Здание встало в строй и начало работать.

Шли годы. Менялись владельцы, вывески, назначения. Корпус жил обычной административной жизнью. Здесь размещались разные подразделения. В последние десятилетия — службы Администрации Президента, комендатуры, технические подразделения.

Он не был ни святым местом, ни проклятым. Он был обычным. Служил себе и служил. Никто не обращал на него внимания. Никто не думал о том, что под ним лежит.

А под ним лежали останки того самого монастыря. Фундаменты, кладки, кости, осколки росписи, черепки. Всё то, что не успели уничтожить до конца, что осталось вросшим в землю— прямо под полом административного здания.

Только в 2014 году, во время археологических работ, проводившихся перед реставрацией, эти остатки были найдены и изучены. Учёные получили доступ к фундаментам, нашли фрагменты фундамента XVI века, части построек, обломки утвари. Возникла тонкая связь между тем, что было, и тем, что стояло.Но никакой связи внешней. Просто подвал нового корпуса — и в нём чёрные камни древней истории.

2016 год.

Проходит почти тридцать лет после падения СССР. Кремль давно перестал быть средоточием партийной жизни. Монастыри восстанавливаются один за другим. Храмы возвращаются. Христианские символы снова входят в официальную жизнь страны. И где-то на фоне этого — тихо, негромко, почти невидимо — начинают обсуждать вопрос о 14-м корпусе.

Здание старое. Не совсем вписывается. Не совсем удобно. Место — историческое. Тут был Чудов монастырь. Не восстановить ли?

Тема обостряется к 2014 году, когда археологи подтверждают: фундаменты целы. Под корпусом — основание монастыря. Это важная находка. Она оживляет память. Она создаёт возможность. Появляется идея: можно снести корпус и восстановить Чудов монастырь на историческом месте.

В 2016 году 14-й корпус был снесён.

Это было тихо. Не как в 1929-м, не в ночь, не со взрывом. Просто демонтаж. По расписанию. По проекту. Исполнители в касках, техника, охрана, ограждения. Информация в прессе — сухо, коротко, по-деловому.

Прошло меньше десяти лет с момента сноса. И уже трудно вспомнить точно: в каком году, какой корпус, зачем сносили. Просто был — и убрали.

Что теперь.

Корпуса нет. Монастыря нет. Только низкие каменные кладки, вросшие в брусчатку Ивановской площади. Фрагменты фундаментов, обозначенные так, чтобы они не мешали людям ходить. Ни таблички с названием, ни обелиска, ни креста, ни надписи.

Только табличка: фрагменты фундаментов утраченных памятников архитектуры.

Всё.

Вопрос о восстановлении Чудова монастыря — открыт. Неспешно обсуждается. Кто-то поддерживает, кто-то возражает. Проектов нет. Сроков нет. Решений нет. Есть просто место, на котором чего-то нет. Дважды нет. Первый раз — с 1934 года. Второй раз — с 2016-го.

Минус на минус. Пусто на пусто.

И вот здесь надо честно проговорить главное.

Что происходит с местом, которое дважды освободили— сначала от одного, потом от другого?

Оно становится пустотой. Настоящей. Не той, которая уже заполнена будущим, а той, которая ещё не заполнена. Пустой, зияющей, ждущей. Кто-то должен её заполнить. Что-то — должно её занять. Но пока — ничего. Пока — только камни.

И эти камни значат больше, чем что-либо построенное. Потому что они помнят все уровни. И первый — монастырь Чуда Архистратига Михаила. И второй — административный корпус. И третий — снос. И четвёртый — новый снос. И пятый — эта самая пустота, в которой мы сейчас стоим.

Пустота — самое честное состояние этого места. Потому что любое здание, стоящее здесь, было бы не то. Монастырь — не восстановишь. Корпус — уже не нужен. А новое — ещё не определилось, каким оно хочет быть.

Камень — вот кто дожил до этого момента. Целый. Тихий. Ничего не требующий.

Со Красными воротами была та же логика.

Сначала — снесли. Потом — построили. Потом — построенное оказалось ненужным. Потом — снесли построенное. Потом — ничего не построили. И место стало пустым. Мемориалом отсутствия.

С Сухаревой башней — немного другая история, но не по сути. Тоже что-то стояло. Тоже что-то убрали. Тоже разбирали-разбирали, пока не осталось ничего, кроме памяти.

С Чудовым монастырём — ещё интереснее. Его дважды стирало. Сначала — новое государство, развернувшееся на новый лад. Потом — то же государство в новом виде, пытающееся вернуться к старому. Оба раза сносили по-настоящему.

Может быть, этого и хотела история. Оставить пустое местовместо монастыря. Не потому, что не нашлось того, кто восстановит. А потому, что место важнее здания. Пустота здесь — точная метафоратого, что произошло с Россией в XX веке.

Русская история XX века — это вычеркивание и восстанавливание, и часто сделанное не до конца. Здесь — точно не до конца. Фундаменты остались. Просто — лежат под ногами. Просто — напоминают.

Эпилог. Камни

Вернёмся на Ивановскую площадь.

Всё то же. Брусчатка. Спешащие люди. Очередь в Оружейную палату. Экскурсовод с зонтиком ведёт группу к Царь-пушке. Туристы фотографируются. Кто-то ест мороженое. Кто-то разговаривает по телефону. Кто-то объясняет ребёнку, где стоял Кремль раньше и где он стоит теперь. Обычный день. Обычная Москва.

И — камни.

Низкие. Тёмные. Вросшие в брусчатку. Едва возвышающиеся над землёй. Их никто не трогает. Их никто не переставляет. Их нельзяне заметить, если идти медленно и смотреть не по сторонам, а под ноги. Но почти никто не идёт медленно и почти никто не смотрит под ноги.

Камни лежат.

Они — всё, что осталось от пятисот шестидесяти четырёх лет.

Четырнадцатый век: митрополит Алексий, ханша Тайдула, слепота, чудо, подарок хана. Первый деревянный храм. Потом — каменный. День рождения обители — 1365 год. Отсюда всё пошло.

Пятнадцатый — шестнадцатый: город в городе. Собор, трапезная, надвратные храмы, школа, старцы, кельи, двор. Жизнь, которая шла сама собой— потому что шла уже двести лет.

Семнадцатый: Шуйский, лишённый трона. Гермоген, умоённый в темнице. Никон, низложенный на соборе. Три судьбы, раздавленные в этих стенах. Три тени, до сих пор не нашедшие покоя.

Восемнадцатый: война, алтарь как спальня, переплавленное серебро, сожжённые книги. И восстановление — потому что невозможно было иначе.

Девятнадцатый — начало двадцатого: крестины Петра. Крестины Александра II. Ежегодное шествие императоров к мощам основателя. Тихие пасхальные визиты. Монастырь, ставший родовым домомдинастии. Двести лет спокойной, тёплой, обжитой жизни.

И — ночь на 17 декабря 1929 года.

Взрыв.

Пустырь.

Потом — корпус. Восемьдесят два года серой, работающей, никому не нужной постройки. Потом — ещё один снос. Потом — снова пустота.

Всё это — в этих камнях. Не метафорически. Буквально. Под этой брусчаткой — фундаменты. Под фундаментами — останки. В останках — люди. В людях — история. В истории — всё, что было. Хоть копни — найдёшь.

Копнули. И нашли. И опять закрыли землёй.

Может быть, так и надо.

Может быть, это место должно быть пустым. Не для того, чтобы забыть. Не для того, чтобы простить. А для того, чтобы смотреть. Чтобы каждый, кто идёт по Ивановской площади, мог — при желании — увидеть под ногами историюи сделать с ней то, что решит его совесть. Кто-то пройдёт мимо. Кто-то остановится. Кто-то прочитает табличку. Кто-то найдёт в интернете, что здесь было. Кто-то — дай бог — заинтересуется. А кто-то — предложит восстановить.

Это не важно, что кто-то. Важно, что место это позволяет. Оно не закрыто зданием. Оно не спрятано за фасадом. Оно открыто. Открыто под ноги, под взгляд, под память. Монастырь, стёртый с лица земли дважды, остался— потому что остался как место, а не как здание. И это, пожалуй, самая сильная форма его существования.

Мы не можем вернуть Чудов монастырь. Мы можем знать его. Знать, что здесь было. Знать, почему оно исчезло. Знать, что именно мы утратили. Это — единственное, что не отнимается. Всё остальное — отнялось. Камень — остался. И знание о камне— остаётся с нами.

Каждый город — это слоёный пирог. Москва — особенно. Здесь под каждой площадью ещё одна площадь. Под каждой церковью — ещё одна церковь. Под каждым домом — ещё один дом. И почти всё это не наше. Не потому что мы плохие. А потому что мы — не первые и не последние. Москве восемьсот с лишним лет. Поколений было много. И каждое — что-то оставило, что-то стёрло, что-то забыло, что-то сохранило.

Задача — не в том, чтобы всё вернуть. Невозможно. Задача — в том, чтобы не забыть. Потому что за забвением всегда приходит второе стирание. Первое забвение — тихое. Второе — с бульдозерами.

Мы должны знать, что под нами.

Не из сентиментальности. Не из ностальгии. А потому, что без этого знания наше настоящее становится случайным. Сегодня здесь— брусчатка. Завтра — парковка. Послезавтра — что-то ещё. И если мы не помним, что было на этом месте, то и всё, что мы построим, будет стоять на пустоте. Пустота станет опорой. Пустота станет смыслом.

А это и есть та беспамятная Россия, в которой всё отменяетсяв один момент. Язык — отменили. Правописание — отменили. Память — отменили. Монастырь — отменили. Кто-то придёт — и отменит нас.

Но если мы помним— помним и язык, и правописание, и монастырь, — нас труднее отменить. Память — наша защита от нового стирания. Не всегда достаточная. Но единственная, которая есть.

Итак, вернёмся к тем же камням.

Тёмные. Вросшие в землю. Безмолвные.

Мы можем пройти мимо. Можем не заметить. Можем не узнать. Все имеют право — это нормально, так живут люди. Но мы — если захотим — мож